Book: Шансон для братвы



Шансон для братвы

Дмитрий Черкасов

Шансон для братвы

(Братва — 1)

Нечего на зеркало пенять, да-а?

(произносится с южным акцентом).


Пацанам России — конкретно красе и чисто гордости нации — посвящается эта книга.

События и персонажи в большинстве своем вымышлены. Хотя и не всегда...

Глава 1

Август, 1997, Санкт-Петербург

Николай Ефимович Ковалевский слыл человеком общительным.

Он легко договаривался с чиновниками из местной администрации, непринужденно «давал на лапу» вороватым бюрократам и потеющим от умственного перенапряжения сотрудникам правоохранительной системы, и организовывал различные фирмы и фирмочки, где всенепременно занимал должность Генерального директора.

Проблем с набором штата не существовало, на обещание высокой оплаты люди слетались, как мотыльки на свет лампы. Ковалевский проводил сделки, используя преимущественно личные сбережения своих сотрудников, а когда наступал момент выдачи зарплаты, сворачивал свою коммерческую деятельность, ссылаясь на внезапно возникшие трудности, и быстренько перебирался на новое место.

Он любил порассуждать о «многоуровневом маркетинге», но, едва речь заходила о деньгах, без сожаления расставался со своими «партнерами и единомышленниками». Благо, Питер предполагал, да и предполагает, широчайшее поле возможностей для любого экономического эксперимента.

В последнее воскресенье августа Ковалевский решил вместе с женой посетить выставку-продажу моделей одежды осеннего сезона. Лето уже подходило к концу, и хотя днем солнце палило, как в Зимбабве, о наступающем «сезоне дождей» свидетельствовали вечерние порывы прохладного ветерка и появляющиеся в городе загорелые и поиздержавшиеся на Канарах «братки».

Диана, супруга бизнесмена, была довольно глуповатой особой, но в глазах Ковалевского имела одно несомненное достоинство — могла часами слушать бесконечные рассуждения Николая о преимуществах жизни на Западе и гипотетических «сладких вариантах» в коммерции.

Пока Диана, томно поводя пустыми глазами, примеряла кажущиеся ей элегантными морковные и салатные плащи из блестящего винила, Ковалевский направился в бар павильона. Нельзя сказать, что жена раздражала его больше всех предыдущих женщин, однако ее страсть к дорогущим нарядам была фактором, грызущим экономного Колюню. На себя, на свой так называемый «имидж», он был готов тратить любые суммы, а вот обязанность отдавать нажитое непосильным трудом супруге вызывала чувство сродни переживаниям активиста общества «Память», втайне от товарищей по борьбе уплетающего мацу в подсобке еврейского ресторана.

Премерзкое это было чувство...

В свои тридцать семь Ковалевский мнил себя настоящей акулой бизнеса, прошедшей огонь задорной комсомольской молодости, мутную водицу становления кооперативного движения и трубные, но бестолковые призывы правительства о развитии мелкого предпринимательства. Иллюзий, как ему казалось, он не питал, урывая по кусочкам то, на что не успевали обратить внимание окружающие. Этичность своих действий он оценивал по своеобразной шкале, ибо мнение о порядочности составил, ориентируясь на виденные им фильмы из жизни западных бизнесменов, частенько отвратительные по содержанию. Вообще преклонение перед всем «нерусским» постепенно захватывало все его существо — он занимался «джоггингом» [1] и аэробикой, увлекался всевозможными диетами и режимами питания, старался бросить курить, штудировал книги Карнеги и Смита, уснащал свою речь американизмами, а в одежде предпочитал джинсы в сочетании с твидовым пиджаком. А еще Николая угнетало неумение «вести себя свободно и раскованно», столь милое сердцу в образах «крутых штатовцев». Он старательно копировал движения агентов ФБР из боевиков и триллеров, просматривая их на раскадровке [2], но в результате добился того, что своими манерами стал напоминать местечкового педика. Однако в кругу его знакомых такое поведение было общепринятым, поэтому коллективный поход в ресторан или на пикник группы «малых бизнесменов» сильно смахивал на марш протеста сексуальных меньшинств.

Не меньшее самомнение Ковалевский проявлял и общаясь с женским полом, считая себя образцом мужественности. Явно завышенная самооценка, конечно, отталкивала от него большинство женщин. Длинноногие красавицы предпочитали мужчин посолиднее и побогаче, и от этого Николай пасся в кругу ларечниц и пэтэушниц. Со своей первой женой он расстался давно, особым умом или, на худой конец, мужской силой похвастать не мог и, что совершенно естественно, наконец нашел пристанище на могучей груди молчаливой Дианы. Будучи родом из совхоза «Бугры», она быстро завоевала расположение Ковалевского и переехала к нему на правах невесты.

Многочисленная родня с вожделением взирала на обшарпанный десятилетний «мерc» жениха и шумно готовилась к свадьбе. Церемония бракосочетания особым шиком не отличалась, выделялась только «молодая» в ярко-розовом платье с белыми оборками, что постоянно наводило гостей на мысль о борделе.

Погуляли нормально, только раз пришлось приводить в чувство перебравшего самогонки тестя. Виной тому были то ли оставшиеся в девках три Дианиных сестры, статью напоминавшие газонокосилки, то ли горсть таблеток димедрола, тайно подмешанных в самогон дегенеративным и хулиганистым племянником Федькой. Закончилось все благополучно, тестя уложили на обычное в таких случаях место в сарае, и молодые убыли в город. Вдогонку «мерседесу» свистнули вилы, но Федькин организм был уже ослаблен возлияниями, да и рука потеряла былую твердость. Вилы застряли в кусте крыжовника и так и провисели там до следующего лета, пока на них не напоролся один из родственников, приехавший проведать деревенскую родню.

Проведал, и всей родне пришлось скидываться на лечение и протез левой ноги.

В кафе, куда вошел Ковалевский, было тихо, мирно дремали мухи, и казалось, сам бармен, похожий в своем черно-белом одеянии на разморенного пингвина, вскоре раскинется на стойке и засопит. Народу не было, только в углу сидел за столиком какой-то парень и читал журнал.

Ковалевский заскучал.

Ему представлялось, что с его появлением все взоры устремляются на него, женщины бросают призывные взгляды, а мужчины начинают неловко суетиться, пытаясь вернуть утраченную на фоне Николая привлекательность в глазах своих дам. Так иногда и бывало, однако причина была в другом — своим нелепым видом Ковалевский вносил в атмосферу нормального заведения резкий диссонанс, сравнимый с тем, который произвело бы появление Майкла Джексона на конгрессе по защите детей от сексуальных домогательств.

— На два пальца джина, остальное — тоник! — резко, по-ковбойски, бросил Ковалевский бармену и в нетерпении постучал портмоне по стойке.

Парень в углу бросил недоуменный взгляд на посетителя и вернулся к чтению.

— Чьих пальца, сэр? — деланно вежливо осведомился бармен.

— Не валяйте мне тут дурачка! — мгновенно вскипел бизнесмен. — Вас что, не учили, как наливать в таких случаях?

Бармен пожал плечами и молча отмерил граммов пятьдесят джина.

— Какой тоник предпочитаете? — снова осведомился он.

— Грейпфруктовый, — с ударением на предпоследний слог рявкнул Ковалевский.

В общении с обслуживающим персоналом он считал правильным вести себя жестко, не подозревая, что путает умение держать дистанцию с элементарным хамством. Ну, а грамотность была вообще слабым местом «великого коммерсанта».

— И соломинку с оливкой давайте, как положено!

— Оливку положено в мартини, а у вас джин-тоник, — возразил бармен.

— Что вы мне мозги вкручиваете! Я что, по-вашему, похож на человека, не знающего, что где положено? Кладите, если клиент требует! Учить меня еще будет!

Первый посетитель отложил журнал и с интересом энтомолога [3] посмотрел на скандалиста. Бармен брезгливо опустил оливку в стакан.

— Белый «Давидофф» есть? — поинтересовался Ковалевский, шаря глазами по полке с выставленными сигаретными пачками.

— Восемь тысяч [4], — отреагировал бармен. — Пепельницу дать?

— Не нужно, — отказался бизнесмен, демонстрируя свою независимость от «жалкого халдея».

— С вас тринадцать пятьсот.

Николай достал новенькую пятидесятитысячную купюру, хотел со щелчком, взявшись за углы, расправить ее и красиво бросить на стойку. Действо вышло только до половины — он не рассчитал усилие и порвал купюру пополам прямо перед носом изумленного бармена.

Взбешенный Ковалевский попытался выдернуть из бумажника еще одну купюру, раздался треск, и рядом с половинками полтинника на черную поверхность стойки лег зеленоватый уголок червонца. Бармен и бизнесмен несколько секунд тупо рассматривали скрутившийся спиралью обрывок.

— Такие тоже не берем, — осторожно заметил бармен.

Багровый Ковалевский аккуратно расстегнул портмоне и припечатал к стойке очередной полтинник. Бармен бережно взял его двумя пальцами и переложил к кассе. Товарно-денежные отношения близились к финалу. Отсчитав сдачу и выставив на стойку заказ, работник общепита удалился в подсобные помещения, где он мог дать волю эмоциям. Общаться с финансовым Геростратом ему более не хотелось.

Коммерсант огляделся и решил подсесть к одинокому посетителю. Тот ничем не выразил своего отношения к произошедшему, и это, по мнению Ковалевского, заслуживало одобрения.

— Редкое хамство, — обаятельно улыбнувшись, Николай плюхнулся на стул, расплескав джин-тоник на брюки, и стал срывать обертку с сигаретной пачки. — Обслуга место свое забыла.

— Возможно, — согласился парень и отложил журнал.

— Бизнес или так? — спросил коммерсант, обводя рукой помещение.

— В смысле кафе — нет, в более широком — да, — туманно ответил собеседник.

— Значит, коллеги, — обрадовался Ковалевский. — И какой интерес?

— Новые формы оптовых поставок...

— О, свое дело? — Ковалевский обожал обсуждать с малознакомыми людьми вопросы торговли, намекая на «крутые связи» и щеголяя фамилиями сильных мира сего, в чьих друзьях он якобы состоял.

— Да нет, — вяло махнул рукой парень, — отчет для оптовиков готовлю. На свое дело пока рано замахиваться...

— Зря вы так, свое дело всегда лучше, — бизнесмен приготовился переубеждать своего визави. — Кстати, я не представился. Николай Ефимович Ковалевский, владелец и генеральный директор акционерного общества «Наш Дом ЛТД», — прямоугольник визитки лег на пластик стола.

— Михайлов Михаил Иванович, — отрекомендовался собеседник, — старший менеджер минского филиала фирмы «Саламандра».

— Имеете интересы в Петербурге? — поинтересовался Ковалевский, соображая, что может ему дать это знакомство. Сидящий напротив был одет неброско, но дорого. Николай, начинавший с перепродаж дешевых шмоток из Польши, оценил стоимость костюма в тысячу долларов, а обуви — в пятьсот. На руке Михайлова тускло блестели часы «Омега», по всей видимости — не подделка.

— Я недавно переехал сюда из Минска, пока присматриваюсь... — сообщил Михайлов.

Ковалевский начал сворачивать газетный кулечек для пепла. Он закурил, но пепельницы не обнаружил. Просить о чем-то бармена было ниже достоинства гордого бизнесмена.

Михайлов еле заметно улыбнулся.

— Давно в бизнесе? — Слово «бизнес» было для Колюни магическим, он употреблял его и по делу, и просто так.

— Седьмой год, — Михайлов внимательно смотрел, как пепел струйкой высыпался из плохо завернутого конца кулечка на брючину бизнесмена. — Сначала в Москве, потом в Нижнем Новгороде, Минске, теперь вот сюда перебрался, квартиру купил, пока ремонт, то-се...

— Евростандарт, — утвердительно кивнул Ковалевский. Другого способа отделки помещений он не признавал, считая обычное жилье «уделом серой массы».

— Конечно, — после секундной паузы согласился собеседник.

— А с работой как?

— В банк предлагают, но пока думаю...

— И на какую сумму в месяц рассчитываете?

— Две-три тысячи долларов, — не моргнув глазом, заявил Михайлов.

«Круто берет!» — завистливо подумал Ковалевский.

— А если с нуля, на фирме, как партнер?

— Тогда на процент с прибыли, не меньше десяти...

— Разумно, — одобрил бизнесмен. — Я смогу с вами связаться?

— Конечно, но не раньше чем через месяц, — невозмутимо ответил Михайлов, — когда мне телефон в квартиру проведут. Дом новый, только сдан...

— А мобильным не пользуетесь? Или пейджером?

— Еще не успел обзавестись. Мне фирма обязана предоставить, жду. Я ведь только позавчера приехал...

— Тогда вы — мне. Не забудьте, — Николай сбился на начальственный тон, — здесь и рабочий, и домашний. Обсудим перспективы бизнеса.

У Михайлова дрогнули уголки рта, но он взял себя в руки.

— Хорошо, обязательно позвоню. Только с делами немного разгребусь...

В дверях появилась Диана. По ее поджатым «куриной гузкой» губам Ковалевский понял, что примерка гардероба прошла неудачно. По всей видимости, отвисшая задница супруги слишком уж распирала коротенькие полы плащиков. Если не удастся до вечера что-нибудь купить, то Николаю предстоит и на этот раз обойтись без своей законной доли супружеской ласки, как это происходило регулярно. Закапанный джин-тоником и слегка присыпанный пеплом бизнесмен встал.

— Ну, договорились. Бай! [5]

— До звонка, — кивнул Михайлов.

Ковалевский взял жену под руку и повлек вниз по лестнице на выход. Михайлов облегченно вздохнул и ехидно улыбнулся.

— Ну-ну, созвонимся... — пробормотал он себе под нос.

Молодой человек, представившийся Михайловым, соврал.

Звали его Денис Рыбаков, всю жизнь он прожил в Питере и органически не переносил никакой коммерции. Подсевший к нему странноватый барыга хоть и развлек его на несколько минут, но от таких типов Денис предпочитал держаться подальше. В кафе он оказался, прибыв на встречу с братвой из Антоновской группировки, которые готовили очередную пакость очередному «бизнесмену» и, как водится, по-дружески обратились к Денису за советом.

В определенных кругах Денис слыл человеком начитанным, большим выдумщиком и весельчаком. И, что немаловажно, детские годы он провел в шумной компании дворовых пацанов, многие из которых впоследствии стали авторитетами [6] среднего звена. Со «старшим» группировки Антоновым Денис вместе плавал в бассейне, потом пути разошлись — Антон стал заниматься боксом и вышел на международный уровень, а Денис продолжал потихоньку бултыхаться, добравшись лишь до кандидата в мастера спорта. В институте, куда он поступил безо всякого блата, учился легко, однако на третьем курсе внезапно сорвался в армию. Что послужило причиной, он уже сам толком не помнил — вроде была какая-то неразделенная любовь, а вроде и просто обрыдло видеть вокруг себя рожи, мечтающие о комсомольской карьере и дерущие горло на собраниях. По возвращении на гражданку он оказался в стране, вступившей на путь перемен. Старые связи не забылись, — пару раз дав дельные советы, Денис стал внештатным консультантом набирающей силу группировки. Тем не менее в нее не входил, ценя личную независимость. Неординарный подход ценился, «торпеды» [7] веселились от души, воплощая в жизнь необычные решения юмориста Рыбакова. Да и к тому же каждая подобная консультация приносила ощутимый доход, к обоюдному удовлетворению.

Троица «братков» прибыла точно в срок. Опоздания в бригаде не поощрялись, а консультанта ценили за благополучный исход разработанных мероприятий и отсутствие пренебрежения к умственным способностям собеседников, чем грешат многие так называемые «интеллигенты».

«Звеньевым» был Садист, происхождение клички которого терялось в доперестроечных годах на полях «черных следопытов» [8]. Почему и как Олег Левашов обзавелся столь мрачным прозвищем, никто толком не знал. Сам он в подобных пристрастиях замечен не был. Один только Рыбаков знал предысторию этого погоняла [9], ибо сам так окрестил юного Олега. Когда обоим было лет по четырнадцать, они проводили лето в одном и том же дачном поселке. Однажды Олег обиделся на некую деревенскую особу, настучавшую о его проделках суровым родителям, и всадил в ее неохватный зад стрелу из арбалета с наконечником из расплющенного гвоздя-»сотки». Особа как раз в это время собирала свою любимую сливу, и момент представился наиудачнейший — корма объекта торчала над забором. Пока собирательница, истошно вопя, висела на стремянке, Олег умудрился влепить еще пару стрел.

Единственным напоминанием о временах боевой юности оставалась любовно сохраняемая в бумажнике справка о шизофрении средней степени тяжести, полученная Садистом у знакомого «лепилы» [10] и избавлявшая от ответственности, когда его в очередной раз ловили со стволом. Такое случалось часто, но Олег не унывал — когда есть умелые руки и хорошая лопата, перебоев в пополнении арсенала не бывает.

Вторым был здоровенный бугай, облаченный в камуфляжную куртку и внешностью напоминавший лидера ЛДПР в молодости. За это сходство и страсть к маскхалатам Гоша Собинов получил кличку «Комбижирик». Третий, не менее капитально сложенный товарищ прославился тем, что на пикнике по ошибке выкушал стакан авиационного керосина заместо спирта и стал, естественно, Горынычем. Последний участник «антибарыжных мероприятий», Миша-Ортопед, отсутствовал. То ли водку жрал, то ли совершал обход подведомственной территории.



Оставив Горыныча у стойки, где тот сразу стал требовать соответствия спиртного в коктейлях вкусам новоприбывших и грозно смотреть на бармена, Садист и Комбижирик бухнулись за столик Дениса. Стулья скрипнули, но устояли.

— Здорово, блин, — буркнул Садист и сразу принялся выгружать на стол кучу предметов из карманов своего роскошного малинового «адидаса». Сигареты, ключи, разномастные бумажки и скомканные деньги веером разлетелись по белому пластику.

— Гутен морген, майне камераден! — с хорошим венским прононсом сообщил Денис.

Комбижирик кивнул в знак приветствия и уставился на Садиста, который, словно пораженный болезнью Паркинсона [11], отряхивал с бумажек табачные крошки.

Кучка предметов на столе росла.

— Ты что-то потерял? — вежливо поинтересовался Денис.

— Да, блин, вот засунул... Мне Антон дал психический портрет барыги... Куда дел?.. Ага, вот он! Держи...

Листок перекочевал к Денису.

Подошел Горыныч, шумно поручковался с Рыбаковым, указал бармену, куда ставить поднос с напитками, и объявил, что не откажется выпить в такую жару, благо за рулем сегодня не он.

— А где Мишель? — спросил Денис, по диагонали просматривая записи психолога.

— В Волосянце Мишка, — вдруг зло выдал Садист, — в камере. Нажрался и по деревне голый с оглоблей бегал. Менты дождались, когда заснул, и в околоток пристроили...

— Давно?

— Вчера днем, — Садист гулко припал к стакану. — А все ты! Надоумил его, идиота... На Руси, мол, оглоблями дрались, не чета занюханным самураям... Вот он себе и вообразил. Последнюю неделю кажинный день к мамане ездил, по деревне рыскал, все оглоблю себе потяжелее выбирал...

— Никого не зашиб?

— Не... Пасечника [12] только местного напугал. Подкараулил его и давай верещать, что, типа, фуражку тому с тыквы [13] собьет, а до башки и не дотронется... Мент от него по улице чесанул, ну Мишка оглоблю и метнул...

— И что, попал?

— Как обещал, блин... Фуражка в одну сторону, мент — в другую... Хорошо, по спине влетела. Если б в дыню [14] — кранты, прихлопнул бы мусорка...

— Да, — протянул Денис, — прям Вильгельм Тель наоборот. Выручать-то когда будем?

— Ты это, прочел? — Судьба Ортопеда, пострадавшего за тягу к старинным русским способам решения вопросов, мало интересовала Садиста. — Чо делать с барыгой будем?

— Пока не знаю. Ты мне сообщи конечную цель мероприятия, тогда и решим...

— Припугнуть надо.

— Это я понял. Что барыга сделать должен?

— Процент отстегнуть... Сам выплату назначил, а ребята проверили — химичит, левак гонит, вообще туфту закрутил не по теме, бакинские [15] наваривает, как бульдозер, а платит... — Садист махнул рукой.

На лицах Горыныча и Комбижирика выразилось явное неодобрение действий барыги и тревога за дальнейшее экономическое процветание страны.

— Засверлить [16], как Ихтиандра... — бормотнул Горыныч.

— Кто это? — заинтересовался Денис.

— Да ладно, было дело, — похоже, воспоминания о некоем Ихтиандре не грели душу Садиста. — Щас этот вот завис...

— Ладно. Что на сегодняшний день с барыгой? Есть какие подвижки? — Денис прикурил от поданной заботливым Комбижириком зажигалки.

— Наши, Паниковский с братвой, поднаехали на него, типа делиться надо, стрелу забили [17], мы разводить поедем... — Комбижирик мыслил тактическими категориями, размах стратегии был ему чужд. Братан он был правильный, но, как бы это поточнее выразить, не всегда в полной мере использовал данный ему природой интеллектуальный потенциал.

— Цель разводки?

— Бабки за левак, и пусть работает, — заявил Садист.

— Как Ихтиандра... — вдруг очнулся Горыныч.

— Да замолчи ты со своим ученым! — цыкнул Садист.

— Почему ученый? — изумился Денис. — По книге, Ихтиандр сам был объектом эксперимента...

— Да наш в институте работал, — пояснил Горыныч, — океаном занимался, рыбой...

— Тогда, братец, не Ихтиандр, а ихтиолог, — успокоился Рыбаков. — А за что его?

— Карту Толяну продал...

— Какую еще карту? С кладом?

— Почти... — Садист насупился. — У них в архиве карта месторождения нефти со сталинских времен, вроде Кувейта... Ну, Толян и прикупил, за участок пляжа бился, двойную цену отдал...

— Какой пляж?

— Ну, где нефть... Недалеко...

— Где именно недалеко?

— В Солнечном... Теперь Толяна Нефтяником зовут, он же месяц по городу с картой этой носился, всем хвастал, придурок... Буровую вышку сюда привез из Тюмени... — Толян был корешом Садиста и неудачу друга переживал, как свою собственную. — Рабочих нанял...

Денис сжал зубы, чтобы несвоевременным весельем не нарушить грустный пафос повествования. Садист воспринял это как выражение возмущения поведением неизвестного ихтиолога и глубоко вздохнул.

— Ничего, разобрались, — успокоил он Рыбакова, — только теперь Толик со свидетелями схлестнулся...

— Что, вы ихтиолога на людях глушили?

— Да нет... Свидетели эти, ну, религиозные, секта... Они на этой площадке центр строить собираются, а Толян не дает, мой пляж, орет, хочу гостиницу строить...

— Ну и пусть строит. Он же купил участок...

— Купить-то купил. Но как! — Садист грустно посмотрел на Дениса. — Так торопился, что ни черта нигде не зарегистрировал, теперь эти свидетели вопят, что это, типа, им было обещано... Ну, в мэрии подмазали кого-то...

— А, понятно. Ну, пусть Толян бабки вернет — и все, пляж-то ему ни к чему теперь.

— Не скажи. Он на принцип пошел...

— Ладно, Толян сам разберется, вернемся к барыге, — Денис любил узнавать подробности из жизни замечательных людей, к коим относил и пресловутого Толяна, но текущие дела оставлять было нельзя. — Когда стрела?

— Завтра...

— Ну вы даете! Хоть бы заранее, дня за два-три...

— Сегодня забивали, резко вышло... Барыга совсем от рук отбился, — теперь Садист напоминал оскорбленного мизерным размером взятки налогового инспектора. — И на будущее полезно, а то как лавэ [18] хавать, так он с черпаком, а братва и не врубилась, под что подставляется...

Денис не всегда понимал ход мыслей «братков», но переспрашивать не стал.

— Надо, чтоб кровищи было море, — мечтательно прогудел Комбижирик.

— А кого там валить? Барыгу нельзя, братанов тоже для натурализма не будешь, не пойдет... — в речи Горыныча послышались нотки сожаления.

— Почему бы и нет? — Денис протянул руку. — Дай трубу [19]!

Освобождать томящегося в неволе Ортопеда было решено ближе к вечеру. Днем, в связи с заказом, у Дениса образовалась масса дел — было необходимо посетить киностудию и договориться со знакомым пиротехником о поставке необходимых «примочек». Возбужденные приобщением к высокому искусству Горыныч и Комбижирик накупили раз в пять больше того, что было нужно для успешной операции. Договорившись на утро с пиротехником об окончательной доработке на месте, они пообещали доставить его обратно на работу «с ветерком».

Солнце клонилось к закату. Широченные «лыжные» шины трехсотого «лексуса» [20] мягко шуршали на стыках бетонки. Страсть к навороченным тачкам полностью определяла состав машин в бригаде, поэтому ежегодная смена автопарка воспринималась так же естественно, как смена времен года. Постоянные расходы братвы сразу отражались на жадюгах-бизнесменах, не понимавших острой необходимости презентовать, после мировых автосалонов, понравившиеся по картинкам в журналах сверкающие лимузины и джипы. За это и братки не особо вникали в непрекращающиеся «сложности» коммерсантов, справедливо полагая, что передвижение на новых хороших машинах благотворно сказывается на экономической ситуации. Люди их видят, настроение у них улучшается, а значит, все будут хорошо работать и все в стране стабилизируется. Эту прогрессивную мысль они усиленно вбивали в головы непонятливых торгашей.

Утопая в мягкой коже огромного переднего кресла, подобно объевшемуся купальщиками нильскому крокодилу в спокойных водах Великой Реки, Денис вполуха слушал эпическое повествование Садиста о глобальных экономических событиях и их влиянии на отечественную коммерцию. Этот обзор сделал бы честь любому профессору, если бы не методы решения возникающих проблем, предлагаемые радикальным Олегом.

Комбижирик с Горынычем резались в нарды на заднем сиденье.

Игра шла с переменным успехом, Горыныч злился и в разговор не вступал.

— ...Блин, ну привезли никель, нормально, две тыщи тонн, как с куста. И заплатить обещали по полной, даже лот, типа, на бирже выставили. Ну, день сидим, другой, третий — чего-то не то. Братва в непонятке, мандражирует... А то! Три дня, считай, бабок ждем, пустые... [21] Кабаныч на рынке ихнем пошуршал — нет стволов, местная братва — одни негативы [22] да арабы, лопочут по-своему, не разберешь... Ну ладно, барыга тот наконец пригласил, говорит, типа, лицензию на бирже попросили и квоты какие-то... Ну, братва вообще офигела, сразу никто ж не въехал, что бумаги нужны, пригнали никель, сколько надо, и все... А тут, оказывается, бумажек не хватает... Глюк барыге в грызло, тот верещит, не он, типа, а мужик основной на бирже хочет, распорядитель торгов. Решили и с ним поговорить... Приехали, по залам пошарили — нашли. Он как раз удачно в двойной ноль [23] порулил, мы — за ним... Ну, влетаем, только его к стенке прижали — менты ихние примчались. Там же видеокамеры повсюду, высоко, гады, повесили... Гоблин прыгал, прыгал, все сорвать хотел, себе на дачу, не достал... И менты помешали. Хорошо, не как у нас — пушек нет, ведра на дынях, все на кулачках пытались, ну, и получили... Потом хай в газетах, у нас один пацан по-английски соображал, перевел — там двоим каски вообще ножовкой спиливали, так не снять было. А то! Глюк ведь так раздухарился, а рука у него тяжелая, все ментов об стенку кидал, башкой вперед, как копье... Хотел в конце себе одну каску на сувенир, да куда там... Так натянул, что с головой бы и оторвал, еле успокоили...

— А что менты?

— Да ничего.. Искали, наверное. Да они странные, эти англичане. Побухтели в газетах чуток про нас, а потом на каких-то зомби переключились, на лаборатории военные... Видно, скандал у них какой-то. В статьях, что пацан переводил, про биржу — ну, сначала строк пять, а потом все про зомби, сразу на другую тему...

— Может, они Глюка имели в виду?

— Не, Глюк не похож... — серьезно сказал Садист. Денис знал Глюка лично и мог не согласиться с этим мнением — при взгляде на Аркадия Клюгенштейна создавалось впечатление, что всю свою сознательную жизнь он провел на исправительных работах, а бессознательную — в цепких руках сотрудников медвытрезвителей. — Я ваще не понимаю, как в одну статью можно две темы задвигать. Странные они, эти островитяне. — Садист бибикнул встречной колонне джипов без номеров, те в ответ заморгали фарами. — Со стрелки едут... Ну вот, сидим с пацанами в отеле, делать нечего, никель в порту, думаем, может, придушить [24] надо было биржевика этого...

— Не надо, не поняли бы, — Денис был против насильственных действий в отношении лондонской биржи.

— Точно, не поняли бы, — согласился Садист. — Но по другой причине, — нас пока там не знают, подумали бы, что кто другой, по другим разводкам...

— В этом случае, конечно, не тот воспитательный эффект, — задумчиво произнес Денис. — А если жмурику табличку на грудь — так, мол, и так, не хотел никель, получай свинец, а?

Судя по выражению лица, эта мысль Садисту понравилась.

Ответить, однако, он не успел. Впереди, метрах в пятидесяти, из-за кустов внезапно выскочила фигура в белых ремнях и стала яростно махать полосатым жезлом, словно пытаясь прихлопнуть надоедливую муху.

— Может, заутюжим [25]? — обрадовался сзади Горыныч. Игра не ладилась, а ментозавров [26] он не любил.

— Не, у них там гнездо... — Садист нажал на тормоз.

Гаишник с важным видом обошел автомобиль и приблизился к водительской дверце. Росточку в нем было от силы метра полтора, форма болталась.

— Нарушаем, товарищ водитель... — привычно заныл гаишник. Судя по ширине лба, сразу после школы для детей с задержкой умственного развития он был из жалости принят в милицию.

— Представляться надо, — наставительно сказал Садист.

— Лейтенант Великанов... Ваши права и документы на машину, — загундосил «страж дорог и переездов, всех тропинок командир». За кустами виднелись «Жигули», но рядом никого не было. Гаишник постучал по крыше «лексуса», поторапливая Садиста. — Приготовьтесь к досмотру...

— А где твой жетон, милай? — неожиданно прервал его Садист.

— Я на службе, — невпопад ляпнул гаишник и снова постучал жезлом. — Ваши права...

— Слышь, чудик, — насупился Садист, — если тебе на флакон не хватает, то ты не по адресу. Ты чо, думаешь, — я дорожника от околоточного не отличу? Совсем в своем лесу одичал, а? Еще раз стукнешь, я тебе твою палку в задницу забью! Будет, блин, леденец — «мент на палочке»...

Гаишник растерялся.

Он и вправду был участковым из соседней деревни, а на нехитрый промысел его толкнул острый дефицит средств на обольщение местной красавицы Зинки, втайне звавшей его «мусорным Квазимодой» и признававшей только дорогие по деревенским меркам подарки. Зарплаты участкового явно не хватало.

Садист гордо глянул на Великанова и молча втопил педаль газа. В зеркале заднего вида в последний раз мелькнула нелепая фигурка.

Участковый плюнул в дорожную пыль и грустно посмотрел на пустое шоссе. «Дежурство» подходило к концу, машин не было. Видимо, и сегодня придется коротать летний вечер без женской ласки и листать на сеновале затертый до дыр польский каталог нижнего белья, предаваясь эротическим мечтам.

Таких вечеров за год у Великанова обычно набегало где-то чуть больше трехсот шестидесяти.

Главной достопримечательностью поселка Волосянец являлось местное КПЗ [27], которое для жителей было неким синтезом масонской ложи, в лице участкового, паспортистки и заведующей магазином, и деревенского Гайд-парка, по недоразумению забранного решеткою. Из малюсенького оконца, прорезанного под самым коньком крытой поносного цвета шифером крыши, круглосуточно неслись комментарии важнейших политических событий в стране и в мире, обильно уснащаемые неизвестными ранее широкой публике подробностями национальной и сексопатологической принадлежности лидеров мирового сообщества. Эти открытия, по мнению «узников совести», должны были вызвать взрыв народного негодования и привести к немедленному штурму «тюрьмы».

Последним животрепещущим вопросом было обсуждение темы — а не еврей ли Нельсон Мандела?

Некоторые узники высказывали мнение, что негр вряд ли может быть иудеем, однако наиболее прогрессивная часть коллектива, возглавляемая киномехаником с труднопроизносимой фамилией Недоперепогоняйло и поддержанная антисемитом Ортопедом, склонялась к мысли, что иудей — это не национальность, а состояние «тонкого астрального тела». После того как Ортопед дал в «человеческий фактор» парочке наиболее ярых оппонентов, дискуссия плавно перешла уже на процентное содержание «сионизьма» в товарище Манделе.

Единственным непримиримым оставался местный «оскал коммунизма» — спившийся парторг совхоза. По его суждениям, выходило, что «рабочий человек» Мандела, которого он упорно именовал Нильсом, евреем быть не может, так как является «скрытым интернационалистом» и «агностиком». Умные слова Ортопед уважал и демократично парторга не трогал. Тем более что в любом приличном обществе должна быть своя ручная оппозиция. Парторг, по сути своей, был человеком безобидным, этаким местным ссыльным Ильичом, задвинутым в совхоз во времена антиалкогольной кампании за безобразную пьяную драку с секретарем райкома комсомола на конференции по обсуждению решений очередного съезда. Если бы не единственный «не принявший» в зале по причине «зашитости» проверяющий из Москвы, дело бы не получило огласки — всего-то свернули трибуну и надели на голову начальника райотдела милиции бюст Дзержинского из папье-маше!

Милиционер и не обиделся вовсе, а наоборот, поддержал коллектив и, выхватив табельный «Макаров», пару раз пальнул в потолок и улетел в оркестровую яму. Однако душу москвича не согрело зрелище катающегося по сцене клубка тел, завернутого в красный кумач портьеры, и он, сволочь, доложил на горкоме. Происки москвича дружно осудили, справедливо полагая, что тот настучал по гнусному природному порыву любого обделенного возможностью на предмет выпить — сам не ам и другим не дам.

В Волосянце с этим выводом полностью согласились. Тем более что и сами с подозрением относились к любому проявлению здорового образа жизни — поселковый спортсмен, сын местного кузнеца, побеждал на многочисленных соревнованиях, но в родной деревне, хоть тресни, к заслугам земляка относились с пренебрежением — тот не «употреблял». Зато демонстративно обсуждали подвиги Гришки Мыкина, сумевшего без закуски засадить литр плохо очищенного клея БФ и в таком состоянии почти пройти по бревну через ручей. То, что Гришка все же сверзился башкой вниз и минут пять торчал из грязи, словно неразорвавшийся иракский «СКАД» [28], объясняли происками соперника-агронома, «нарушившего центровку бревна». Раздосадованный спортсмен, разуверившийся в своих способностях заслужить высокое доверие земляков, впервые принял внутрь две кружки самогона, заглушившие горе, и, к вящей радости всего населения, проспал до вечера в луже на центральной площади. До момента «отключки» он успел поврываться в соседние избы, имея на себе из одежды только незастегнутый развевающийся белый халат, реквизированный в медпункте, и одинокий оранжевый носок. Сначала никто всерьез не поверил в перерождение спортсмена, принимали его за ожившую репродукцию Сальвадора Дали и пару раз встретили поленом.



Но!

Обсудив богатырский сон чемпиона, перегородившего вход в магазин, и характерный «выхлоп», пришли к мнению, что невозможно жить в обществе и быть свободным от него. Со следующего дня Ортопед, а это он и был, одномоментно получил всю силу нерастраченной народной любви и привычку регулярно ударяться в запой.

В дежурке отделения было тихо, бубнившие в «обезьяннике» голоса доносились мерным гулом, так как по причуде архитектора из каморки участкового не имелось непосредственного доступа к камере. Задержанных проводили через угольный склад местной пекарни. Причем санузел располагался также непосредственно в помещении для задержанных. По нужде участковый бегал домой. Дело в том, что постройкой данного шедевра конструкторской мысли руководил бывший прораб, посланный на поселение после отсидки за служебные нарушения и разбазаривание государственных средств, люто ненавидевший ментов и отомстивший им столь своеобразным способом.

Суть предъявленных обвинений сводилась к тому, что при строительстве тысячепятисотдвадцатиквартирного дома он начисто упустил необходимость сооружения лестничных пролетов и лифтовых шахт. В результате, когда сняли леса, оказалось, что сорок парадных дома ведут каждая в две квартиры на первом этаже. Как добраться до остальных тридцати шест в блоке — одному Богу известно. Это дикое сооружение, не поддающееся реконструкции в силу своих громадных размеров, долго торчало памятником истинно русского подхода к проблемам градостроительства, пока темной дождливой ночью не было взорвано консерваторами из треста.

Прораб не согласился с обвинением, на суде зачем-то орал про «происки завистников» и обозвал прокурора «ярким примером ошибки природы при проведении генетического отбора» и «результатом внутривидовой мутации». Суд заявления склочного прораба учел, и он схлопотал пять лет общего режима вместо двух условно, которые запрашивал прокурор-»мутант». На зоне прораб прослыл возмутителем спокойствия, неоднократно уезжал в ШИЗО [29], что отнюдь не прибавило ему любви к людям в форме.

На лавочке у стены сидел вялый участковый и смотрел телевизор.

На вошедших Садиста со товарищи он отреагировал живо, вскочил и принял независимый вид, что заранее предполагало нелегкую борьбу между денежным эквивалентом освобождения Ортопеда и принципиальной позицией старшего лейтенанта. Воспоминания о свистящей над головой оглобле укрепляли мнение участкового о необходимости искоренения антиобщественных проявлений. Синяк через всю спину вопил о справедливости.

— Что вам, товарищи? — Старлей был суров.

— У тебя Мишка парится? — вопросом на вопрос отреагировал Садист.

— Во-первых, не у тебя, а у вас, — наставительно начал милиционер, — а во-вторых, в свете последних проявлений и действий гражданина Грызлова, посягнувшего на сотрудника при исполнении служебных обязанностей...

Денис с интересом взглянул на участкового и покосился на телевизор, где доктор Щеглов мило улыбался крашенной перекисью водорода журналистке, чье лицо выражало смесь похоти и самолюбования. Начиналась передача «Советы врача».

— Ты это, давай короче, — Садист не любил долгих объяснений, — нам Мишку к врачу везти...

— К какому врачу? — Участковый сбился. Могучее здоровье Ортопеда не предполагало такой поворот событий.

— К гастроэнтерологу, — выдохнул Горыныч, пряча за спину бумажку с названием мудреной медицинской профессии. Листок ему дал Денис еще в машине, ибо Горыныч изъявил желание принять посильное участие в выполнении благородной миссии.

Участковый уставился на верзилу в ожидании продолжения.

Горыныч же хмуро смотрел в стену, жалея о том, что не узнал у Дениса, что же такое «гастроэнтеролог».

Повисла пауза.

— У него проблемы с флорой тонкого кишечника, — пришел на помощь интеллигентный Денис.

С голубого экрана доктор Лев Щеглов задумчиво вещал о «неизбежности оргазма». Внимание старшего лейтенанта рассеивалось, он очень любил беседы доктора, выискивая их в программе, и даже звонил на телецентр, чтобы узнать, не переносится ли передача. Как-то раз он смог дозвониться до доктора в прямом эфире и ошарашил того вопросом — влияет ли на потенцию ношение милицейской формы. Щеглов, конечно, мог бы ответить то, что сразу приходит на ум любому русскому человеку, когда речь заходит о родной милиции, особенно в таком пикантном контексте, но сдержался и глубокомысленно успокоил взволнованного телезрителя. Участковый после каждой передачи гордо сообщал жене Любе то, что узнавал от доктора об интимной жизни, экспериментировал с ней и продавщицей автолавки Клавой, приобретал познавательную литературу и являл собой образец деревенского Казановы. Неудачи сносил спокойно, относя их на счет малограмотности партнерш. Хотя они и старались, и пыхтели, но, окромя сломанной в прошлом году руки, когда страстная Клавка случайно спихнула его с крыши овина, похвастаться было нечем.

— Ну чо, решили вопрос? — Садист грубо отвлек старлея от объясняемого доктором Щегловым способа обольщения.

— Не решили, — твердо заявил тот.

— Сколько? — спросил Садист.

— Нисколько. Не выпущу.

— Да ты чо... — начал было Горыныч, но Денис удержал его за рукав.

— Давайте поговорим как интеллигентные люди, — вежливо обратился он к участковому, — вы же понимаете, что через час здесь будут лечащий врач Михаила, а потом — его адвокат. Или наоборот. Я вам предлагаю выход, который всех устроит. Вы отпускаете задержанного, а мы оказываем спонсорскую помощь лично вам...

Доктор Щеглов закончил с экрана «...а если вы что-то не поняли, я принимаю по четвергам с шестнадцати до восемнадцати часов в помещении стационара номер тридцать семь...».

— Вот именно, — сказал Денис. Старлей тряхнул головой. Рыбаков понял, что тот близок к примирению и дожимать нужно сейчас.

— Триста долларов. — В руку Дениса легли поданные Садистом зеленые бумажки. — Вас как звать-то? Неудобно обезличенно общаться...

— Владимир Иванович, — недоуменно представился участковый.

— Ну что, Владимир свет Иваныч, по рукам? — Веер из стодолларовых бумажек завораживал взгляд. Старлей вздохнул и протянул руку.

— Зер гут, Вольдемар! — зычным голосом штандартенфюрера СС рявкнул Денис. — Вы сделали правильный выбор! А что касается инспекции по личному составу... — участковый отдернул руку, Денис внимательно посмотрел ему в глаза, — ...то есть мнение, что это не их дело, — Рыбаков открыл лежащий на столе Уголовный кодекс, вложил купюры между страниц и захлопнул книгу.

— Да понятно, — старлей брякнул ключами, — только вы подстрахуйте меня, когда я Мишку выпускать буду...

— А что, ломанутся остальные? — удивился Горыныч.

— Могут.

Постоянные массовые побеги из КПЗ стали в Волосянце привычным явлением. Бежали вот только прямиком до магазина или к самогонщице и гадалке бабе Нюре. Иногда, если старлей был зол или с похмела, он беглецов водворял обратно, но чаще плевал на это. Если в стране бардак, из-за которого ему вместо девятимиллиметровых патронов к штатному «макару» выдали маленькие бутылкообразные заряды калибра 5, 45 к какому-то новому пистолету, которого он в глаза не видел, то что уж говорить о побегах алкашей. Слава Богу, что в отчетах об использованных патронах химичить не приходилось, а то бы по пьянке расстрелял обойму — и либо отчет пиши, как в Волосянце террористов задерживал, либо в Питер на рынок за «маслятами» [30] езжай. А так благодать. Из «макара», как ни изворачивайся, нестандартным патроном не выстрелишь.

Обитатели камеры с удивлением воззрились на околоточного в окружении группы гориллообразных «товарищей». Денис скромно держался сзади.

Громадные мускулистые парни начали гулко хлопать друг друга по спинам и обниматься.

«Разок меня так хлопнут — и кранты, — подумал Денис. — Как же им не больно-то?»

Ортопед оторвался от братков и бросился к Денису.

«Здравствуй, травма», — пронеслась мысль.

Ортопед затормозил в полуметре, взрыв каблуками земляной пол угольного склада, и осторожно тронул Дениса за плечо. В его взгляде читалось искреннее уважение к умственным способностям визави и глубокая скорбь от обделенности Дениса в плане телесной обширности.

— Ты чо такой грустный? — осведомился Ортопед.

— Да думаю я, — Денис посмотрел на оставленные сорок седьмым номером кроссовок две глубокие борозды на полу, — может, и мне в зал начать ходить? Покачаюсь, не так стыдно будет. А то ведь кто-нибудь от чувств ткнет меня кулаком — и на инвалидность...

— Да ты чо! — возмутился Ортопед. — Мы ж всегда аккуратно...

Это соответствовало действительности. Всего лишь раз Комбижирик, неудачно повернувшись в лифте, сломал Денису два ребра. За что был подвергнут резкой критике коллектива и во время вынужденного «больничного» завалил пострадавшего пакетами фруктов и всяческой снеди.

Ортопеду вручили ключи от его «ниссана», сиротливо стоявшего у входа в отделение, и двинулись обратно. Миша получил задание лететь к Паниковскому, объяснить ему суть завтрашнего представления и подготовить кандидатуру для «зарядки» пиротехникой.

Глава 2

Тебе я стрелку, брат, забью по рукоятку...

Денис поужинал с женой и обсудил с ней детали и возможные варианты поведения на «разборке».

Ксения была в курсе всех дел мужа, являлась его ближайшей соратницей и частенько давала ценные советы. Росточку она была небольшого, чуть выше полутора метров, фигурой напоминала японскую статуэтку и носила мальчишескую стрижку. Знакомые братки смотрели на нее с трепетным недоумением, явно не понимая, как ей удается управляться с любимцем семьи, сумасшедшим рыжим питбультерьером Адольфом, который целью своей жизни сделал получение звания «самый отмороженный пес на свете». Как-то Денис разъяснил браткам, что мерзопакостность женского характера обратно пропорциональна габаритам — слова «обратно пропорционально» братки не поняли, но посчитали объяснение приемлемым и уважительно поглядывали на Ксению.

Особенно их поразил случай, когда Ксения одним махом сбила разошедшегося Адольфа с оцепеневшего Глюка, которого пес избрал для отработки приема «уничтожение куртки турецкого производства с владельцем внутри». Улетев в угол от пушечного удара ногой, рыжий беспредельщик сразу стал независимо чмокать и облизывать лапу, а спасенный Глюк получил двадцать капель валокордина, которые Ксения недрогнувшей рукой влила в глотку окаменевшего в ступоре «быка». Позднее эта история, в интерпретации Глюка, обросла душераздирающими подробностями в виде описания явившихся рассказчику существ в белом за полсекунды до чудесного спасения и полившихся откуда-то сверху звуков божественной музыки, которые он пытался воспроизвести, фальшиво насвистывая и гудя, изображая трубу. Слушатели завороженно внимали, потрясенные глубинным смыслом испытания, выпавшего на долю двухметрового братишки. Глюк побывал в церкви, поставил свечу Николаю Чудотворцу, чем привел узнавшего об этом Дениса к парадоксальной мысли, что, если население страны начать травить боевыми собаками, уровень религиозного сознания резко возрастет.

Однако до практического осуществления этой прогрессивной идеи (например, в виде сдачи Адольфа в аренду батюшке соседнего храма) не дошло, ибо, по причине малоподвижного образа жизни и отсутствия навыков бега по пересеченной местности у большинства прихожан, такое нововведение привело бы лишь к численному сокращению обслуживаемой паствы.

Наутро подъем был ранний.

Денис тихо шмыгнул на кухню, наспех заглотил чашку кофе и накормил приплясывающего от нетерпения Адольфа. Что-что, а жрать тот был готов с утра до вечера. Влекомый туго натянутым поводком, Денис вывалился из квартиры, вихрем промчался по лестнице и выскочил во двор, едва не снеся дверь.

С утра Адольф был особенно бодр и игрив. Прогулка прошла успешно, наученные горьким опытом предыдущих боев местные собачники не спускали с поводков своих питомцев, как, кстати, это и положено среди нормальных людей — чтобы постичь это нехитрое правило, любителям животных из близлежащих домов потребовалось три месяца и около ста драк. Питбули обладают одним очень гадостным качеством — часто, завидя собаку, они ложатся на землю и поджимают хвост. Сей хитрый тактический прием обычно подвигает противника нестись вперед с победным лаем, а идиота хозяина — высокомерно и презрительно глядеть на «труса». Высокомерие владельца атакующей псины лечится очень быстро. Достаточно приблизиться на расстояние рассчитанного питбультерьером броска. На коротких дистанциях бойцовые собаки развивают сумасшедшую скорость и буквально сшибают противника с ног. Далее — уже дело челюстей, сжимающихся с огромной силой, и змеиной изворотливости питбуля. Самое трудное во всем этом — оторвать четвероногую мясорубку от поверженного врага. Басни про деревянные лопаточки, которыми якобы разжимают челюсти бойцов, пусть рассказывают на выставках декоративных пород. Денис убедился, что, только улучив момент, когда питбуль пытается перехватить другую собаку поудобнее, можно отволочь его от места драки.

Пихать ему что-либо в пасть бесполезно. Не реагирует, гад.

Адольф весело поскакал вокруг Дениса, стараясь обмотать его поводком и, получив таким образом временную свободу, добраться до предмета своих давних вожделений — девяностокилограммового ротвейлера Рика, чинно прогуливающегося неподалеку.

С хозяином ротвейлера, Юрием Иванычем, Денис был хорошо знаком, обменивался собачьими советами и хаживал в гости. Иваныч полжизни провел в море и знал бесчисленное количество веселых и поучительных историй.

Адольф с Риком хрипло поорали друг на друга, хозяева на расстоянии поздоровались. Решающий, по мнению Адольфа, поединок опять не состоялся.

Заведя домой питбуля, Денис разбудил жену, чтобы та закрыла за ним дверь и вообще не забывала, что у нее есть муж. Из всех житейских неудобств Ксения больше всего ненавидела отсутствие полноценного десятичасового сна и крайне недовольно реагировала на ранние подъемы. Не раскрывая глаз, она прошлепала к двери, ткнулась губами куда-то в район подбородка, изображая страстный поцелуй, и задвинула щеколду на двери. Денис мягко напомнил, что он еще не ушел, отодвинул засов и шагнул на лестничную площадку.

Помимо рыжей четвероногой акулы в обитателях квартиры числились южноамериканский попугай, наученный Комбижириком единственной фразе — «Смерть ментам!», карликовый пудель Даша и семейство барбусов в аквариуме. К счастью, пуделя и рыбок зоолог Комбижирик научить ничему не мог.

Не поддавались, блин.

По утрам они все спали и в развлечениях Адольфа участвовать не желали.

У «форда-эксплорера» прохаживался Горыныч. Он был полностью захвачен мыслями о предстоящей работе и радостно потирал руки. Денис решил его немного развлечь и продекламировал с крыльца:

— Солнце встало в зенит,

На разборку пора.

Нас барыга трепещущий ждет.

Горыныч подпрыгнул.

— Ты чего?

— Настроение хорошее. Слагаю подходящие моменту хайку...

— А-а, — Горыныч успокоился. — Поехали, братва ждет...

По пути на место он кратко ввел Дениса в курс дела:

— «Зарядили» Антифашиста, он у нас самый тощий, — «тощий» при росте сто девяносто сантиметров весил всего сто пять килограммов, — на нем мульки видны не будут, сапер пластинки для защиты приладил, мешок с кровью — на спину...

— Зачем? Обычно же где пиропатрон, там и пластик с кровью...

— Да мы посоветовались, надо впечатлительно...

— Впечатляюще, — привычно поправил Денис, бывший в команде неким «лексическим фильтром».

— Ну, да... Трубки там провели к пиропатронам, а мешок на спину, он к барыге лицом стоять будет, не видно... А упадет — кровища и польется...

— А ствол приготовили? — спросил Рыбаков. Стрелять и одновременно нажимать кнопки пульта дистанционного управления предстояло именно ему.

— Ага, газовик взяли, шумовыми зарядили, нормально...

— Пиротехник на месте?

— За ним Ортопед с утра сорвался...

— Кто против нас стоит?

— Антифашист, Гугуцэ и Паниковский... Паниковский в машине останется. Антифашиста ты, типа, мочканешь, а Гугуцэ испугается и на переговоры пойдет...

— Нормально, — Денис уже работал с названной троицей, они все делали грамотно. — Место определили, куда «убитый» свалится?

— Конечно, он рядом встанет, там холмик такой... Сейчас перетрещим, потом как бы с разных сторон подъедем... Барыгу Олег с Гошей привезут...

— Лады. Ствол у кого?

— Да здесь он, в бардачке...

Денис залез в ящик и вытащил сверкающий хромом «Дезерт Игл».

— Ого! Вы что, меньше не могли найти? — Пистолет поражал своими размерами, он был раза в полтора больше своего отнюдь не маленького боевого аналога.

— Дык нормально, барыга лох, не разберет... Газовиков-то нет, еле этот нашли, его и так Глюк под дробь переделал...

Денис заглянул в ствол — рассекателя как не бывало. Жуткое отверстие носило явные следы работы ручной дрелью мастеровитого Глюка.

— Стрелять боевыми не пробовали?

— Нет еще...

— И не рекомендую. Если засунуть патрон под сорок пятый, то стрелка ногами вперед понесут. Ствол не выдержит, это ж силумин, а не оружейная сталь. А на кой вообще Глюку самопальная пушка? Боевые кончились?

— Нет, почему... По пьяни сделал, наверное...

Объяснение было универсальным. Глюк, бывший слесарь завода турбинных лопаток, в отрешенном состоянии становился Кулибиным и ваял черт знает что.

Доверия к его творчеству Денис не испытывал.

— Останови на минуту.

Вездеход въехал в кусты на обочине. Денис выщелкнул обойму, проверил патроны — все были шумовые, с красной головкой, — опустил стекло и выстрелил. От дикого грохота на машину посыпалась какая-то труха.

— Нормально, только шумно больно. Осталось четырнадцать зарядов...

— Сапер говорил, — Горыныч не любил зеркал заднего вида и лихорадочно крутил головой, выбираясь обратно на шоссе, — он десяток заложит, больше нельзя...

— Многовато, — согласился Денис. — Ладно, пульт последовательный, остановиться всегда можно... — Он вытащил из футляра темные очки и нацепил на нос. — Ну как?

— Ну ваще, Арнольд прям... — восхитился Горыныч.

«Форд» свернул на проселок и через километр выехал на полянку. Там уже стоял «ниссан» Ортопеда и «мицубиши-паджеро» Паниковского. В лесу было тихо, птицы и зверье старались держаться по дальше от поляны, ибо прибывшие развлекались испытанием нового арбалета Гугуцэ. Плакат с изображением манерного и безголосого «певуна» Сташевского был густо утыкан стрелами. Денис выбрался из машины.

— Где пиротехник?

Пьяненький Зубинский сидел на бампере «ниссана» и наслаждался лесным воздухом.

— Ты что, — прошипел Денис Ортопеду, — не мог его не поить?

— Да я ни при чем, — заголосил Ортопед, — я приехал за ним, а он уже тово... Но говорит, все нормально будет, все готово...

— Да нормаль, Диня, Антифашиста зарядили, — подошел Гугуцэ с какой-то книжкой в руке. — Парень сделал все, вот пульт.

Денис оглядел собравшихся. Лица товарищей по борьбе светились предвкушением очередного торжества принципов демократии над проштрафившимся барыгой. Паниковский, получивший свою кличку за кражу двадцатитонного контейнера мороженых гусей с мясокомбината, Антифашист и Гугуцэ были проверенными парнями, видевшими в любом коммерсанте не «хомо сапиенса», а толстую пачку долларов, скоробченную из нетрудовых доходов.

Формально «звеньевым» был Паниковский, но по сути лидировал Гугуцэ, единственный отсидевший в команде. Так его прозвали за регулярно надеваемую офицерскую шинель без погон, доходящую до пола — издалека он напоминал персонаж из молдавского мультика. Свой срок он получил за то, что как-то у пивного ларька рядом с домом не сошелся во взглядах с одним из завсегдатаев на проблему происхождения человека и эволюции в целом. Его оппонент, по гнусности своих воззрений, привел самого Гугуцэ в качестве примера возможного внешнего вида «промежуточного звена» между обезьяной и человеком. Тот предложил решить дело дуэлью и вытащил из сапога нож. По причине отсутствия у соперника адекватного оружия было принято решение драться «на кулачках». Перевес было перешел на сторону оппонента, но Гугуцэ выхватил из другого сапога вилку и насадил на нее обе щеки «дарвиниста», проколов заодно и его длинный язык. Приехавшие менты забрали всех, включая доказывающего свою правоту — «Вилка не нож!» — Гугуцэ, и тот огреб полтора года. Суд принял во внимание глубокую душевную травму, нанесенную публично, и свой срок Борис Евгеньев отбыл на «химии».

— Значит, вот, — Денис посмотрел на Зубинского, который уже сполз на землю и сидел, привалившись к колесу. — Наши привозят барыгу, пока вы там с ними чичи-гага [31], я не вмешиваюсь...

— Ну ты, типа, киллер, — кивнул Паниковский.

— Да, потом мне это как бы надоедает, я валю Антифашиста и наставляю пушку на тебя... Эй, Борь, ты что там читаешь?

— Да ничего, — Гугуцэ захлопнул книгу. — Слушаю...

— Ну вот, ты резко пугаешься и снимаешь претензии к барыге... Да, перед тем, как в Димку палить начну, я очки поправлю...

— Понял.

— Как с кровью?

— Вот, — Антифашист повернулся боком — под курткой угадывался горб. — Я на спину падаю, краска под моим весом пойдет...

— Да-а, — протянул Денис, — прям звонарь из Собора Парижской Богоматери...

— Кто звонарь [32]? — возмутился Антифашист.

— Это я так, к слову, — Денис понял, что Виктора Гюго Антифашист тоже не читал, — литературный герой такой, не бойся, пацан правильный был, барыг тогдашних глушил, — Антифашист успокоился и улыбнулся, — а крови не много?

— Нормально, она ж не вся вытечет...

— Ты смотри, в машине не раздави.... А где патроны?

— У тебя, — удивился Паниковский.

— Я имею в виду пиропатроны.

— Здесь, — Антифашист расстегнул куртку. Денис сосчитал заряды, их оказалось девять, к каждому были подведены трубки. — Сильные, блин, натурально отбрасывают...

Денис с сомнением покосился на пиротехника, известного склонностью к гигантомании.

Однажды в Крыму, на съемках какого-то боевичка из жизни мафии, он по-настоящему рванул прогулочный катер, переборщив со взрывчаткой. Скандал был большой, администрация курорта, где у пирса затонул катерок, требовала привлечь Зубинского за терроризм, и его даже продержали двое суток за решеткой. Возмущенный подобными «сталинскими замашками» пиротехник проник в здание местной мэрии и запалил там дымовые шашки красного цвета, как бы намекая жителям на «коммунистическое прошлое» нынешнего руководства города. Под воздействием краски из дыма здание из белого превратилось в веселенько-розовое.

В этих действиях уже был состав преступления и Зубинского объявили в розыск. Он сбежал, но по ночам спускался с сопредельных гор и методично издевался над чиновниками, используя богатый арсенал собственных «примочек». То к заместителю главы администрации раз пять за ночь приезжали пожарные, вызванные из-за языков пламени и клубов дыма из-под крыши его дома, то начальник гор-милиций три дня подряд спотыкался о хитроумные растяжки и взрывом окрашивался в желтый цвет с головы до ног, то у самого мэра на участке укроп и петрушка становились ярко-голубыми — вероломный пиротехник вылил на грядку ведро медного купороса. Жители города веселились вовсю, особенно популярной была шутка: если свежепокрашенного начальника милиции положить на грядку мэра, то получится государственный флаг незалэжной Украины. Верхом цинизма зарвавшегося Зубинского было проникновение в кабинет мэра и добавление тому в бутылку с коньяком двухсот граммов спиртовой древесной морилки. Он узнал, что по вечерам глава города любил посидеть в кабинете, кушая коньячок и размышляя о своем прекрасном настоящем и не менее замечательном будущем.

На следующее утро город получил мэра-мулата [33]. Главный чиновник визжал, как дискант в запертой снаружи гримерке горящего оперного театра, но сделать ничего не мог — вызванные врачи сказали, что дней через десять все придет в норму, и советовали объяснять это сильным загаром. Положение усугублялось тем, что мэр был лидером местных националистов и завтра должен был ехать на «антимоскальский» конгресс в Киев. Неумело загримированный, он все же явился туда, но был разоблачен как «тайный негр», жестоко бит придурковатыми соратниками из Львова и месяц провел в больнице. За это время, к счастью, съемочная группа отбыла в Питер, увозя спрятанного в кофре с костюмами пиротехника.

— Ладно, время, — сказал Денис и полез в «форд».

За ним двинулся «паджеро», обогнал и свернул на подъездную дорогу. «Ниссан» следовал в хвосте.

Место разборки выбрал Садист, знавший, что этот участок леса хоть и изобиловал старыми окопами и траншеями, был безопасен — последние боеприпасы выгребли лет семь назад.

Их уже ждали.

Грозные Садист и Комбижирик стояли у «гранд-чероки», в котором сидел барыга, полагавший, что он сумел всех обмануть и сейчас две команды, не договорившись, оставят его в покое. Наивный не знал, что таких «красавцев», как он, до него прошло через мертвую хватку бригады уже несколько десятков. Если бы он работал нормально, то устраивать «блудняк» не возникло бы необходимости. Никому в голову не приходит подставлять коммерсанта, приносящего стабильный доход, — наоборот, таким людям помогают во всем, в том числе и деньгами на развитие бизнеса, требуя одного — не скрывать доход от «крыши» и получать добро на различные махинации.

Но так бывает редко, это скорее исключение из правила, основная масса бизнесменов «гнала левак» и попадала в разнообразнейшие «непонятки». Привезенный барыга, Альфред Серафимович Слюсаренко, честно работать не хотел и предпочитал слегка «поблудить».

С противоположного конца просеки подъехал «паджеро», из него выбрались Гугуцэ и Антифашист. Они сразу прошли к означенному Садистом холмику с толстенной сосной.

Альфреда вывели из машины.

Денис встал чуть сбоку, прямо напротив Антифашиста. Тот был мрачен, исподлобья поглядывая на «противников». Злость его не была наигранной. Зная веселый нрав Димы, Гугуцэ, по совету Дениса, начал вслух сомневаться в способностях «жертвы» грамотно исполнить роль. Тот мгновенно озверел и теперь, сопя, косился на Дениса, справедливо полагая его инициатором подобных необоснованных подозрений.

— Ну чо, — на правах старшего заявил Садист, — давайте побазарим о делах. Чо сказать имеете?

— Претензию одну мы к вам имеем, — витиевато начал Гугуцэ, почему-то сбившись на белый стих, — барыга-то устал от ваших притеснений, и ваш процент...

«Уже ему не мил, — мысленно закончил Денис. — Что это с ним?»

— Короче, в чем суть? — Садист понял, что Гугуцэ надо срочно остановить, его стремление говорить связно, без мата, оборачивалось идиотизмом.

— Хотим его под крышу взять свою, — закончил неугомонный Гугуцэ пятистопным ямбом.

«Сейчас бы Олегу врезать ему высоким штилем, — подумал Денис, — типа “Ах, под крышу! Что слышу я, презренный вымогатель! Ужели наш процент настолько неподъемен?!” И демонически захохотать...»

Садист с подозрением посмотрел на безмятежно сидящего в «ниссане» Ортопеда, подозревая, что тот вмазал рюмочку на пару с Гугуцэ для «раскрепощения актерских способностей» Бориса.

— Пусть барыга скажет, — встрял Антифашист. Альфред засуетился.

— Я что... Я ничего, просто по налогам в минусе, вот, ребята предложили под десять процентов перейти, мне двадцать — никак, знаете, что за времена. У меня половина ларьков в убыток работает, да и воруют страшно...

— Точно, воруют, — Комбижирик сверкнул золотым зубом, — только главный ворюга — ты, а на продавцов валишь. Ты чо, урод, думал, мы не проверим?

— Да что вы, что вы! — Альфред побледнел. — Они, они воруют... «Мальборо» американского тридцать коробок недосчитали, «Кент» весь пропал...

— Ты где это, орел, у нас американское «Мальборо» видел? — грубо спросил Денис. — Братва, вон, турецким да польским травится, здоровье по вашей милости портит. Кашляют все, а ты штатовские сигареты теряешь? Кому другому расскажи...

— Да из Гомеля это «Мальборо», там хохлы с азерботами целый завод организовали, — пояснил Садист.

— Тем более. Считай, ты попал уже на базаре! — указующий перст Дениса ткнул в барыгу. — Ты что думаешь, если мы незнакомы, меня грузить можно?

— Да нет, что вы, — заныл Альфред, — меня самого обманули...

— С «Мальборо» потом решим, — прервал Садист.

Суть претензий пока не была ясна Денису, про сигареты заговорили явно для разминки.

— Ты лучше, чудило, расскажи, что у тебя на складе делается? — попросил Садист.

— Ничего не делается, инвентаризация... — по Альфреду было видно, что на складе что-то не так.

— А люди новые откуда? — ехидно усмехнулся Комбижирик.

— Это... Рабочих нанял... Грузчики не справляются...

— Грузчики? Интересно... А кто с чучмеками о маковой соломке договорился? — тихо спросил Садист. — Кто в ящиках с мылом двойное дно сделал? Мы с пацанами?

Прегрешение барыги было велико.

Заниматься наркотой, в общем-то, не возбранялось, но пойти на такое без санкции «крыши» означало подвести всех под статью, о которой братки и не подозревали.

— Это наша тема, мы курировать будем, — заявил бесстрашный Антифашист.

Денис понял, что пора действовать, поправил очки и нарочито медленно достал из-за пазухи огромный пистолет. Антифашист, как и договаривались, отступил на шаг и приготовился достойно «умереть». Рыбаков неторопливо поднял «пушку» и стал вдавливать спусковой крючок, одновременно нажимая кнопку на пульте в кармане.

Из груди Антифашиста при каждом выстреле вырывались клочья куртки и разлетались кровавые брызги. Его очень натурально отбрасывало — пиротехник не пожалел смеси и насыпал от души.

«Как бы он башкой в сосну не засадил...» — неожиданно подумал Денис.

Наконец Антифашист упал на склон у подножия дерева и красиво раскинулся среди выступающих на поверхность корней. «Киллер» подошел и сделал «контрольный выстрел» в сердце. Антифашист в последний, девятый раз дернулся и затих. Денис повернулся к собравшимся — сцена напоминала расстрел из «Овода». Гугуцэ замер на месте; белый как мел барыга открыл рот. Ортопед высунул голову из машины и, прищурившись, обозревал окрестности. Никто не видел его правой руки, которой он прижал к сиденью пиротехника, попытавшегося выйти и оценить результат своей работы. Зубинский вяло трепыхался, что-то бубня о «пересъемке».

Прошло полминуты.

Кровь из Антифашиста продолжала хлестать. По подсчетам Дениса, вытекло ее уже литров пятнадцать. «Убитый» медленно погружался в размокавший песок. Наконец сила тяжести преодолела силу трения, тело с хлюпающим скрипом соскользнуло под уклон и, кувыркнувшись, исчезло в старом, поросшем черникой окопе. Мужественный Антифашист даже не попытался затормозить. Глухой стук возвестил о соприкосновении лба «трупа» с корягой на дне окопа.

Раздался сдавленный вскрик.

— Землица с войны стонет, — ошарашенно пробормотал Садист.

— Ну чо, видел? — Комбижирик повернулся к Слюсаренко. — Хочешь, чтоб тебя рядом положили?

Денис решил приобщиться к воспитательному процессу и ткнул воняющее горелым порохом дуло в нос бизнесмену.

Про «оставленного в живых» Гугуцэ все на время забыли.

— Для всех места хватит! — продолжал орать Комбижирик, непонятно на что намекая.

— Значит так, урод, — Рыбаков был настроен жестоко. — С тебя сто тонн баксов сегодня братве и тридцать лично мне. С наркотой завяжешь, я этого не люблю. Понял? — Денис покрутил стволом в ноздре у коммерсанта. — Я могу прямо сейчас на курок нажать, и проблем у тебя больше не будет.

— Д-да, я отдам, у меня есть! — затрясся Альфред.

— Не мне отдашь, им, — Денис указал на Садиста, — а за пацана, который за тебя по дури вписался, отгрузишь полтаху ему. — Ствол пистолета повернулся в сторону Гугуцэ. Тот картинно замахал руками. — Ясно?!

Испереживавшийся барыга, не рассчитывавший на столь скорый и кровавый результат встречи, закатил глаза и осел на траву. Восхищенный Комбижирик показал большой палец и поволок потерявшего сознание коммерсанта к машине.

«Гранд-чероки» взревел и умчался.

Из окопа осторожно выглянул перемазанный зеленью и чем-то бурым Антифашист, лоб которого украшала лиловая шишка, придававшая ему вид лесной нечисти.

— Вы что, очумели? — орал через четверть часа Денис, сидя в летящей в город машине. — А если б этот урод не отключился, что бы мы делали? Мы же как клоуны выглядели! Антифашист небось до сих пор кровью истекает! А Гугуцэ?! Я эти рулады вовек не забуду! Какой идиот ему перед разборкой стихи Байрона подсунул? Он же внушаемый, как собака Павлова!

— Это Паниковский купил, — пояснил Горыныч, — думал — детектив, сразу не разобрался...

— Вы ему еще авангардистов дайте или символистов, тогда вообще перестанете понимать, что он говорит!

Замигала лампочка радиотелефона.

Садист снял трубку. Из нее донеслось радостное захлебывающееся верещание Комбижирика. Волны щенячьего восторга физически распространились по салону автомобиля.

— Все отдал, — пояснил Садист. — Братва в ауте, мы и не знали, что у него столько есть. Как тебе это удалось, не врубаюсь...

— Стресс, наверное, — буркнул Денис, — вы бы еще кровь с зеленой краской перепутали, так я бы вообще лимон вышибал. А то! Инопланетянина завалили, смотри, барыга, что из-за тебя произошло! Вовек не расплатился бы... Детский сад имени Буратино, блин.

— Какой детский сад? — поинтересовался Горыныч.

— Да я в стройотряде был, в Пятигорске... Там дружок мой, Вовка Литус, детский сад обнаружил, а на нем вывеска — «Имени Буратино». Дурдом... как у нас...

Слева мелькнул «ниссан», уносящий пиротехника к основному месту работы. Судя по всему, Комбижирик позвонил и Ортопеду — из водительского окна торчала рука с пистолетом, грохот выстрелов оглашал окрестности.

Ортопед ликовал.

— Он что, офонарел?

— Да нет же никого, — Горыныч меланхолично закурил, — и пушка у него газовая, ты ж ему сам отдал.

— А менее бурного проявления чувств у Миши не бывает? — ехидно спросил Денис. Садист хрюкнул.

— Почему, бывает, — не понял Горыныч. — Как-то тоже удачное дело было. Ну вот, Мишка на радостях дверь у ментов в дежурке припер поленом, паклю запалил и давай вокруг бегать... Пожар, пожар! — кричит... Менты в дверь ломанулись, а облом... Ну, и в окно... А Миша там заранее петарды китайские расставил... Во попрыгали, козлики... Зигзагами небось до райцентра бежали... Весело было, — закончил Горыныч.

Рыбаков с подозрением посмотрел на Даниила, но тот не реагировал, мечтательно крутил баранку. По его мнению, шутка Ортопеда удалась.

Денис вздохнул.

Горыныч покрутил настройку автомагнитолы, ничего достойного не обнаружил и замурлыкал под нос свою любимую — «Эй, ментяра, продерни в натуре...».

Денис вздохнул еще раз.

— Заедем покушать? — нарушил тишину Садист. — Предлагаю к Вилену, с Карузо пообщаемся. Комбижирику звякнем, пусть тоже туда подтягивается...

— Давай, — согласился Денис, — Гугуцэ и Ортопеда надо предупредить...

— Сделаем, — сказал Садист.

Кабачок «У Вилена» был не то чтобы суперэлитным, но уровень цен и постоянные «дежурные обеды» различных команд, выезжавших «на природу» для разборок, позволяли процветать владельцу, даже несмотря на регулярно разносимый вдребезги банкетный зал. Наготове всегда была бригада строителей-ремонтников, а постоянная смена интерьера привносила даже определенный шарм. Братки каждый раз бурно радовались обновленному кабачку и старались побыстрее сподвигнуть хозяина на новые изыски в дизайне, устраивая очередной погром.

По всеобщей договоренности, кабачок был нейтральной территорией, и Вилен никому не платил. Да и весь возможный процент уходил на ремонт. Несколько раз попытались было наехать мелкие коллективы, назначались стрелки, которые, по обычаю, заканчивались дракой в многострадальном банкетном зале. У питерской братвы уже выработался условный рефлекс неприятия сверкающего зеркалами и люстрами помещения.

Карузо, в миру Сережа Сухомлинов, пел в кабачке со дня основания и упорно отклонял все предложения раскрутить его на эстраде, мотивируя это отвращением к «тусовкам». Да и при работе два-три часа в день он имел не менее полутора тысяч долларов в неделю, сам писал и обрабатывал песни и даже как-то раз поставил нечто вроде мюзикла с гастролировавшей танцевальной группой. Все его начинания имели успех у понимающей аудитории, и размениваться на пошлый и насквозь фальшивый мир шоу-бизнеса не стоило.

Подъехав к ресторану, Денис увидел на террасе размахивавшего руками Паниковского, что-то горячо втолковывавшего Глюку. Тот с явным наслаждением слушал.

— Да вот же они! — радостно заорал Паниковский. — Что я тебе говорил?

— Здорово, классно отработали, — Глюк обрадованно поздоровался с прибывшими.

На крыльце появился хозяин кабачка и приглашающим жестом указал на распахнутые двери. Днем почти никого не было, веселье начиналось ближе к вечеру, но кухня обязательно имела весь ассортимент блюд.

— Организуй нормально, по полной программе, — попросил Садист.

— Всенепременно, — кивнул Вилен, подражая дореволюционным рестораторам.

Стол накрыли мгновенно. Присутствующие навалились на мясное ассорти, Горыныч вывалил себе в тарелку баночку икры, выжал сверху лимон и схватил ложку.

— Не дай Бог так оголодать, — прокомментировал Денис, отпивая сок. Садист чуть не подавился.

Явился Ортопед и стал громко требовать жюльен. Ему принесли. Денис с подозрением взглянул на поданное лакомство. Из рассказов Юрия Ивановича, бывшего корабельного кока, он знал, что в целях экономии к благородным грибам часто добавляют растущие в огромном количестве местные грибочки с паскудным названием «козлы». Эти грибы собственного вкуса не имеют и кладутся в блюдо для увеличения объема. В мисочке Ортопеда явно проглядывали их характерные шляпки.

— Не по понятиям жрешь, — сказал Денис.

— Не понял, — Ортопед поковырял ложкой. — А что, вилкой надо?

— Я не о том. Ты вообще знаешь, как эти грибы называются?

— Белые, — обиделся Ортопед. — Или шампиньоны...

— Нет, Мишель, это — козлы! — Денис был неумолим.

— Да брось ты, Диня, не подкалывай, — Ортопед вновь стал запихивать в себя ложку за ложкой.

— Гарсон! — На зов Рыбакова явился официант в накрахмаленной до хруста рубашке и элегантной бордовой «бабочке». — Каков процент «козлов» в жюльене?

— Не знаю, — удивился тот.

— Но есть?

— Конечно. Надо о пропорции у повара спросить...

Ортопед отложил ложку и встал.

— Спросите, спросите, — ехидно закончил Рыбаков, — и заодно принесите нашему товарищу варенье из голубики, он не наелся...

— Одну минуточку...

Садист склонился над столом, держась за живот. Ортопед грубо отстранил официанта и метнулся на кухню. Оттуда раздался грохот свернутого металлического стеллажа, звон бьющейся посуды, и в зал спиной вперед вывалился толстячок в белом халате со здоровенной кастрюлей на голове.

Из-под кастрюли текло какое-то густое варево. Невидимый Ортопед продолжал буйствовать.

— Вот как быва-ает... — невозмутимо пропел Денис.

Из кабинета выскочил Вилен, просеменил на кухню и забубнил, успокаивая любителя жюльена. Денис с интересом наблюдал за поваром, пытавшимся стащить с головы кастрюлю. На днище имелась вмятина, по размерам совпадающая с кулаком Ортопеда.

— Как в Лондоне на бирже, да, Олегус? — произнес Рыбаков, обращаясь к Садисту.

— Напичкать [34] кашевара за такие дела надо, — предложил кровожадный Горыныч.

Садист от хохота сполз под стол.

Повар наконец справился с кастрюлей. Вскрики Ортопеда становились глуше и реже, видно, Вилен нашел подходящие аргументы. Скандал угасал.

— Скукота, — сказал Денис, — даже зеркало не разбили...

В дверях появился Комбижирик с полиэтиленовым пакетом в руках. В его очертаниях угадывались тугие пачки денег.

— Во, — пакет грохнул об стол, — семьдесят бакинских, остальное рубли...

— А в общем? — спросил Денис.

— Сто восемьдесят...

— Молоток, — одобрил Садист. — Твоих, Динь, двадцать процентов... Это будет...

— Тридцать шесть. Лучше зелеными.

— Без базара, — цепкие пальцы Садиста выдернули из пакета пачки долларов и мгновенно отсчитали положенную сумму. Как с пистолетом, так и с твердой валютой Садист управлялся виртуозно.

Из кухни явился Ортопед, молча пробрался на свое место и потянул к себе блюдо с закусками.

— Так, — Садист наморщил лоб, — по сорок на команду, остальное в общак...

— Я тоже хочу в общак, — неожиданно заявил Денис.

— Нас Антон прибьет за такие шутки, — серьезно сказал Садист, — скажет, что мы уже и на тебя наезжаем.

— Это дискриминация. Если все — в общак, то и я, — не унимался Денис.

— Мы за тебя отгрузим, — вмешался Паниковский.

— Я не маленький, — Дениса несло, — сколько дел полезных можно за мою долю сделать. Толяну в его борьбе с сектами помочь, Антифашисту голову очинить в Штатах, в хорошей клинике. Да наконец, Гугуцэ отправить на курсы начинающих поэтов...

— Не надо Гугуцэ к поэтам, — Ортопеду стало обидно за друга, — лучше передай мне кетчуп...

Глава 3

Обрыдло все, особенно Канары...

Домой Дениса отвозили Ортопед с Горынычем.

Он развалился на заднем сиденье, прикидывая, что можно купить в подарок жене. Организм упорно отказывался от интеллектуальных изысков, бросив все силы на переваривание пищи. Довольный Горыныч раздобыл в ресторане огромную сигару и дымил ею, умиротворенно посматривая по сторонам.

После КПП у въезда в город на красном сигнале светофора рядом с «ниссаном» пристроился снежно-белый «вольво». Горыныч доброжелательно посмотрел на водителя, мужчину номенклатурной наружности в строгом костюме.

Загорелся желтый сигнал.

— Бросай курить, вставай на лыжи! — Водитель «вольво» приветливо, с улыбкой, махнул рукой. Горыныч чуть не проглотил сигару.

— Я тебе щас дам — вставай на лыжи [35]! — Даниил высунулся наполовину из окна и попытался достать противника кулаком. — Стой, тебе говорят!

«Вольво» резко рванул вперед.

— Гони! — Ортопед резко вдавил педаль газа, Дениса швырнуло на дверцу, он ударился локтем и зашипел. Вездеход обошел автобус и стал приближаться к «вольво». Горыныч лихорадочно шарил под сиденьем и через полминуты извлек бейсбольную биту.

— Прижимай его!

— В городе сложно! — Ортопед вцепился в руль, не сводя горящих глаз с автомобиля обидчика. Машины неслись со скоростью далеко за сто километров в час.

— Блин, пушки нет! — Горыныч сунулся в бардачок.

«Швед» увеличил скорость.

— Уйдет, Глебушка, у «Студера» мотор втрое! — радостно заорал сзади пришедший в себя Денис.

«Ниссан» нагнал «вольво» и почти поравнялся с ним. Горыныч, как робот из жидкого металла, скользнул в окно до пояса и врезал битой по багажнику беглеца. Брызнули осколки заднего фонаря. Противник прибавил скорость и попытался спрятаться за «Волгой». Горыныч вывернулся немыслимым способом и проорал в лицо водителя «Волги»:

— С дороги, блин!

Несчастный, внезапно увидев в окне такую харю, резко нажал на тормоз. Болтающийся, как цирковой наездник, Горыныч схватился за голову — стойка кузова «Волги» весьма чувствительно проехала ему по затылку. Утешало лишь то, что в зад вставшей машины на полном ходу въехал серый «Москвич».

«Вольво» свернул к новостройкам.

«Ниссан» перепрыгнул через бордюр, расшвыривая комья грязи, пронесся по газону и выскочил на асфальт. Горыныч решил не возвращаться в салон и торчал из джипа наподобие лихого кавалериста, размахивая битой. Идущие по обочине люди бурно реагировали на такой сюрреализм и живенько освобождали проезд.

— Перехвати руль, я с крыши достану! — завопил Ортопед и полез в свое окно, волоча омоновскую дубину. Денис в ужасе перегнулся вперед и схватился за баранку. Благо «патруль» был набит электроникой, и Ортопед успел включить «круиз-контроль» [36]. Ноги экс-водителя мелькнули в проеме окна, и Рыбаков буквально впрыгнул на переднее сиденье.

— Давай жми! — донеслось сверху через полуоткрытый люк. — Братан, я иду! — Это уже относилось к Горынычу.

Ортопед распластался на крыше в районе задних дверей, намертво вцепившись левой рукой в багажник. Правая с дубинкой покачивалась в районе головы Горыныча, задевая того за ухо. Горыныч отмахивался, но не оборачивался. «Ниссан» опять нагнал «супостата». Дубинка и бита одновременно врезали по крыше, прогнув железо сантиметров на десять. Со второго удара Горыныч разбил заднее левое стекло на дверце. Ортопед «рихтанул» багажник.

Братки замахнулись еще раз.

Горыныч попал по заднему стеклу, Михаил промазал — дубина свистнула в миллиметре от носа Даниила и стукнула по дверце «ниссана».

— Осторожно, блин!

— Прости, братан! Диня, прижимай!

«Вольво» резко ушел вправо.

— Решеткой его, гада, решеткой! — Денис понял, что ему предлагают таранить «вольвуху» толстенной защитой из хромированных стальных труб на радиаторе. Владелец «вольво» снова попытался оторваться, чем задел водительский кураж Рыбакова. Он крутанул руль и буквально вбил задний бампер «вольво» в багажник, мгновенно превратившийся в гармошку.

Справа мелькнуло что-то большое, темное и яростно матерящееся. Денис понял, что бравый экипаж лишился Ортопеда, сорвавшегося с крыши в момент столкновения и улетевшего в придорожную канаву. Могучий браток, как разыгравшийся дельфин, поднял огромный фонтан брызг.

Рыбаков ударил по педали тормоза.

Не ожидавший этого Горыныч уехал из салона на внезапно распахнувшейся дверце. Петли не выдержали стодвадцатикилограммового бугая, и Горыныча продолжил поступательное движение вдоль капота «ниссана» уже с дверцей на поясе. Полет завершился на покореженном багажнике «вольво». Горыныч стукнулся об него, отскочил и с утробным рыком скатился в канаву, увлекая по пути выбирающегося Ортопеда.

Денис вырубил двигатель и выскочил из машины.

Со стороны обочины слышались невнятные возгласы и плеск.

— Быстро мотай отсюда! — рявкнул он оцепеневшему водителю искореженной «вольво». — Выберутся — убьют! — И кинулся к канаве.

На первый взгляд с коллегами было все в порядке.

Ортопед стоял спиной и стаскивал с лежавшего Горыныча изрядно помятую дверцу, одновременно громко крича, чтобы Денис не прекращал преследование и «добил бы гада».

— Да уехал он, — сказал Рыбаков. Горыныч, последний раз дернувшись, освободился от дверцы, сел и начал хохотать.

— А славно мы его, — боевой пыл у него прошел. — А не выпить ли нам по этому поводу?

Домой Денис добрался часов в шесть вечера, предварительно заехав с братками на автостанцию.

Ортопед с Горынычем довольно потягивались, ибо все случившееся служило для них невинным и забавным приключением. «Частично открытый» джип поставили в бокс и позвонили Комбижирику, который прибыл через полчаса и прослушал героическую сагу о приключениях трех богатырей. В исполнении Дениса неизмеримо возросла тяжесть прегрешений водителя «вольво». Закончив повествование словами «Сам понимаешь, стерпеть такое, что лампочку в рот засунуть, самому потом не вытащить...», Денис запоздало понял, что сказал лишнее — Комбижирик покрутил головой и уставился на светильник, что-то напряженно обдумывая.

— Почему не вытащить? — спросил он.

— Строение челюстей у нас такое... — объяснил Денис.

Комбижирик вроде успокоился и предложил подвезти куда надо.

Дениса высадили на Большом проспекте Петроградского района и умчались по своим делам, обещав позвонить на днях. Он прошелся по улице, отдыхая от пережитого, и бездумно заглядывал в магазины. В «Аметисте» ему приглянулись серьги за шесть тысяч долларов, и он приобрел их, ошарашив продавцов заявлением, что давно мечтал вставить такие в нижнюю губу.

Страсти к накопительству у Дениса никогда не было.

Заработанные деньги он не складывал в кубышку, тратил как хотел и регулярно сидел на нуле. Но ни его, ни Ксению это не угнетало. Редкие моменты безденежья и вообще различные жизненные неурядицы воспринимались ими спокойно и философски. Оба они до момента знакомства друг с другом вели достаточно активный образ жизни, чуть не разочаровались в людях и совсем было разочаровались в возможности нормальной семейной жизни.

Денис был женат дважды, если можно назвать второй гражданский брак этим словом, Ксения тоже успела пару раз «сбегать замуж». На счастье, детьми в предыдущих браках они не обзавелись, хотя регулярно Денисова вторая так называемая «супруга» вопила о некоем «брошенном сыне», пытаясь доказать окружающим всю глубину своей несчастной женской доли и низость падения Рыбакова. «Отпрыска» она родила года через полтора после того, как «сливалась в экстазе» с Денисом последний раз, но такие мелочи Алину Кривулькину не смущали. Логический взгляд на происходящее был ей, увы, недоступен. Денис понимал, что основная вина лежит все-таки на нем — за год жизни с Алиной он купил ей две квартиры, автомобиль «БМВ» и огромное количество всяких побрякушек, параллельно обеспечив семью ее братца. По скудости интеллекта Алина восприняла это как должное, требовала еще, считая за счастье для любого мужчины находиться вблизи нее, и корчила из себя «роковую» женщину.

Через год, стряхнув наваждение, Денис с ужасом посмотрел на голубые тени и ярко-алую помаду, отсутствие талии и иксообразные ноги, и сбежал.

Очень удачно именно в момент прозрения Кривулькина увлеклась водопроводчиком из соседнего ЖЭКа и, закатывая глазки и придыхая, сообщила об этом Денису, мол, «сердцу не прикажешь». Тот воспринял это известие с «мужественной грустью», зато в душе возликовал и помчался «по бабам».

Алина, удивленная подобной легкостью расставания, попыталась было Дениса не отпустить — ровно через неделю она закатила дикую истерику на пару со своим заторможенным водопроводчиком прямо под окнами квартиры родителей Рыбакова. Сей абстрактный сюжет должен был продемонстрировать «тягу к справедливости» пьяненькой Кривулькиной, якобы узнавшей о любовных похождениях Дениса за период жизни с ней. Водопроводчик Равиль был приглашен в качестве массовки, однако с задачей не справился, сбившись на хриплое распевание народных татарских песен. Окружающую действительность он адекватно не воспринимал.

В дальнейшем до Дениса изредка доходили слухи о жизни бывшей пассии — то Алина выгнала водопроводчика и стала жить с электриком из того же ЖЭКа, то у нее в кавалерах объявился отставной прапорщик, то «мадама» ударилась в бизнес и совсем бросила пить.

В последнее Денис не поверил.

Зато о себе он с изумлением узнал, что является «латентным» [37] алкоголиком. Употребление малообразованной Алиной этого термина свидетельствовало о подключении к устному творчеству придурковатого брата-медика. Подружки Кривулькиной, внешне охая над ее рассказами, между собой крутили пальцем у виска, считая Алину непроходимой дурой с безумным комплексом собственной значимости и неотразимости.

Постоянные вопли Алины Кривулькиной о бессердечии бывшего «сюпруга», лишившего ее на старости лет материальной поддержки и оставившего ее ребенка «практически сиротой», не только не беспокоили Дениса, но доставляли определенное моральное удовлетворение. Круг ее знакомых он прекрасно знал, равно как и их отношение к задравшей нос Алине, которая, поимев на халяву материальное благосостояние, мгновенно почувствовала себя светской львицей. Хотя при написании слова «светский» сделала бы, как минимум, две ошибки. Родом она была из какого-то поселка под Мурманском и, вдобавок ко всем остальным достоинствам, была на шесть лет старше Дениса. Посмотрев как-то раз на «вероятную тещу», Рыбаков понял, что его полюбовница скоро в «это» превратится — необъятных габаритов «мамо» жевала с утра до вечера. К тому же очень быстро распался миф о невероятной сексуальности Кривулькиной и райском наслаждении от общения с нею. Побарахтавшись немного с подружками, Денис не мог без содрогания вспомнить нравоучительные речи и манерные позы Алины. Единственным напоминанием о совместной жизни с этой особой служили ее редкие звонки родителям Дениса, по времени странно совпадающие с полнолуниями, да пара писем, изобиловавших претензиями и грамматическими ошибками, из-за чего содержание, и так далекое от совершенства, совсем съеживалось.

Один раз Денису даже удалось поговорить по телефону с ейным братцем, случайно заставшим Рыбакова у родителей.

Братец Олежка был зело умом скорбен и начал с недовольства тем, что Денис не приглашает его и всю эту безумную семейку на свои дни рождения. Потом он верещал о каких-то трудностях во взаимоотношениях Алины с какими-то вымогателями, обвинив Рыбакова в том, что это он их и подослал.

Из-за сильной родовой травмы Олег отличался абсолютным тупизмом и с трудом закончил медвуз, куда был принят по протекции мамаши. Работа врачом не особо ладилась, так как при осмотре «Великий Пилюлькин» едва мог добраться до слов «дышите — не дышите». Дальше для Олега начиналась сумеречная зона, и дело стопорилось.

Однажды, на пике своей медицинской карьеры, он порекомендовал пришедшему на осмотр гипотонику клофелин [38] в дозе, троекратно превышающей нормальную, и даже заставил выпить это при нем, едва не отправив больного на тот свет. Придурочного Айболита спасло только заступничество мамаши, добившейся его перевода в ЛТП [39], где он сразу же начал бухать и вскоре мало отличался от клиентуры заведения. На новом месте Олежек заведовал выдачей и приемом белья и твердо занял привычное для себя положение местного идиота.

На кухне сидели Юрий Иваныч и угощавшая его кофеем Ксения.

Иваныч зашел на минуту за набором отверток и сидел третий час, ждал Дениса, увлекательно повествуя о своих приключениях в молодые годы. Ксения с удовольствием слушала истории хозяина самого крупного ротвейлера в городе. Юра отличался тем редчайшим качеством прирожденного рассказчика, что даже самые обычные действия приобретали в его изложении неповторимый народный колорит и сияли всеми гранями хитроватого русского юмора.

В момент, когда Денис открывал дверь, Иваныч заканчивал рассказ о своем друге, истосковавшемся на корабле по женской ласке и в порыве душевного поиска, замутненного брагой из огнетушителя, перепутавшего каюту поварихи с каютой боцмана.

— Здоров, Юрик, я сейчас, только рыжего успокою, — вцепившегося, как клещ, Адольфа окончательно успокаивали обычно дубиной, но приветливый пес не обижался. — Ты на работу-то устроился?

— А как же. Уже неделю тружусь...

Питбуль переключился на пуделя, загнал Дашу под кровать и победно оглянулся на хозяина. Денис пошел в комнату и положил коробочку с серьгами и деньги в ящик стола. Оставлять что-либо в прямой досягаемости Адольфа было недальновидно — тот все брал на клык. Обещание владельцев питомника, что питбули после года становятся флегматичными, не оправдывались.

Рыжему монстру шел уже четвертый.

Нанесенный этим варваром ущерб исчислялся тысячами долларов. Единственным, да и то спорным, достоинством пса была его защитная подготовка, пройденная за двадцать уроков у инструктора Андрюши Айзенштайна, которые Денис окрестил «воспитание собаки-антисемита». Результат был отличный — питбуль работал по группе людей так же разрушительно и с огоньком, как ОМОН в цветочном ряду на рынке, где за полчаса до этого командиру отряда надели ведро с гвоздиками на голову и обозвали «русской свиньей». Айзенштайн обещал, что после прохождения курса тренировки Адольф перестанет трогать собак, но тот опроверг и эти прогнозы. Удары током электрического ошейника он игнорировал, самозабвенно вырубая любую приблизившуюся собаку. При этом Адольф трепетно обожал щенков, котят и вообще всех детей, что является отличительной особенностью бойцовых пород. Вопреки общественному мнению, сложившемуся под воздействием статей не очень умных журналистов.

Денис частенько удивлялся скудости мыслей авторов этих опусов, не удосужившихся даже проверить информацию, и полному их незнанию предмета, о котором. пишут. Потом махнул рукой — если хозяева клубов других пород не могут по-иному привлечь покупателей, кроме как оплаченной дискредитацией популярных боевых собак, то это их личное горе. В общества любителей бультерьеров, стаффордов и питов входят обычно достаточно состоятельные люди, которые могут себе позволить не обращать внимания на глупости. Собаки сами себя на породы не делят, а агрессивного дебила можно вырастить и из болонки, экстерьер здесь ни при чем.

Каков хозяин — такова и собака.

— Никто не звонил? — Денис присел к столу.

— Только «лучше, чем грузин». — Ксения налила мужу сок. — Хотел в гости заехать в воскресенье...

— Без базара. — Гурген Ваганович Котовский был большим приятелем Ксении и, по совместительству, старшим опером по грабежам и разбоям Главка. Со своей женой Нателой Ромуальдовной они частенько наведывались пообщаться и являлись, ко всему прочему, счастливыми обладателями такого же сумасшедшего питбуля со скромным именем Рафинад.

Ксения подозрительно взглянула на Дениса.

— Из образа не вышел?

— Не без этого, — живописать свое участие в гонках без правил Денис не стал. — Я тебе кое-что купил, в ящике, ма-аленькая коробочка.

Ксения живо отправилась в комнату. Как любая женщина, она была немного кривлякой и долго вертелась перед зеркалом, разглядывая обновку.

— Умеешь ты жену радовать, — прокомментировал Юра.

— А то! — Денис гордо надулся. — Как на новом месте?

Вопрос был животрепещущий.

Юра долго не мог устроиться по специальности по причине переизбытка доморощенных поваров, заполнивших рестораны и упорно травивших посетителей. На Иваныча смотрели с подозрением, предполагая его принадлежность к общей массе, особенно после его коронных фраз — «Все блюда можно есть, но некоторые только один раз» и «Не все грибочки одинаково полезны», которые он произносил очень серьезно и потом страдал от того, что его в очередной раз не поняли.

— Нормально, вчера банкет обслужил. — Денис закурил и приготовился слушать. — «Крыша» кушала. Накрыли нормально, а тут директор мне и говорит — ты, мол, раздели икру не на восемьдесят порций, а на сто двадцать, их шестьдесят человек, по две чтоб было. Я не понял, говорю, а если закупка контрольная до этого будет? Я в тюрьму не хочу. Да и гости могут обидеться, вес порции двадцать пять грамм, а тут и двадцати не наберется. Это ж заметно сразу... Так мне по морде и получать? Скажут, ворую. Не, говорю, не пойдет. Директор давай подпрыгивать, делай, говорит, что хочешь, но чтоб все довольны были...

— Барыга есть барыга, — сказал Денис.

— Тут эти приезжают, я к ним, говорю, сказано, чтобы вы довольны были, чего изволите? — Судя по ехидному выражению лица Иваныча, он всласть поиздевался за вечер. — Там двое здоровых было и маленький один, вообще шибздик, так больше всех орал. Здоровые-то говорят, ну, водка чтоб не «левая», с мясом нормально, ассорти на закуску, а маленький так пальцы сделал, — Юра показал «козу», — и давай кипеж поднимать — осетрина должна быть копченая, балык, фрукты экзотические, перечислять начал — авокадо, манго, бананы какие-то розовые... Я от здоровых-то развернулся и за мелким пошел. Ты чо, орут, страх потерял? Да нет, говорю, ваш товарищ мне пальцы показал, я и подумал, что он главный, испугался, что не услышу его. Ну, здоровые мелкого заткнули и опять мне про водку талдычат. Я-то знаю, что водочка у нас туфта, ее директорский кузен в трюме, ресторан-то плавучий, из баржи переделан, шлангом в бутылки закачивает. Из-под чего есть посуда, и в меню пишем. Нет, говорю, водочку я вам не рекомендую, к мясу коньяк возьмите... Сам думаю, а чем коньяк-то лучше? Тем, что тот же кузен чайную заварку в свое пойло добавляет, меньше риск отравиться. Из того же сырья и мастырит... Те уперлись — нет, говорят, «Абсолют» давай. Я так и сел... До банкета час, а с этими проверяющими я вообще ничего не успею. И бутылок из-под «Абсолюта», как назло, нет, кончились три дня назад... Говорю, может, лучше вино, к мясу-то оно аристократичнее будет. Мелкий опять орать, мол, вино пить беспонтово, как и пиво... Ну, как насчет других вин, не знаю, а насчет нашего — тут он не прав... Здоровые задумались, тащи, говорят, вино, а потом водку. Ну, на сердце полегчало, после нашего вина они «Абсолют» от фекальных вод не отличат. Винцо у нас убойное, в цистерну, где оно хранится, при каком-то шмоне один посетитель полкило героина скинул, а он и растворился. Сейчас, кто стакан примет — с копыт, у нас его даже сторож не пьет — боится. Зато платят все хорошо, мне рассказывали, что и не помнят, кто что заказывал. Но, думаю, тут главное — не переборщить с винцом, а то, если шестьдесят рыл здесь улягутся, куда ж мы их денем? Ну и вопрос с икрой решать надо. Я к здоровым, спрашиваю, надо порции делать? А они мне, мол, давай просто в банках, сами разберемся. Я на кухню ушел, сказал, чтоб графины вином наполнили и в холодильник. Если его комнатной температуры подавать, вкус больно омерзительный, героин в нос так и шибает, а холодненькое — нормально, не чувствуется... Тут торт у меня подоспел, надо его коньяком заправить. Пошел к директору, дайте, говорю, нормального грамм сто. Он для себя настоящий держит. А директор наш, мы его Пархатычем кличем, не дает, выпьете, говорит, вместо торта. Ты, говорит, вина залей, и все. Я ему — вы что это такое говорите, у нас что, теперь все блюда с наркотой будут? Может, заместо соли кокаин использовать, он тоже белый? Пархатыч посерел весь, уволю, шепчет. Это мне потом рассказали, был уже случай... Его корефаны попросили в трюме мешок анаши спрятать, так повар перепутал с базиликом и в соляночку сыпанул. Сильно пьяный был. Вкус был ваше, супец курить можно было... Посетителей после этой соляночки мусора прям на улице хватали, те совсем обалдевшие были. С тех пор наш директор очень болезненно все намеки на наркотики воспринимает. А я не знал, врезал ему в конце — давайте, говорю, наш ресторан из «Штиля» в «Шприц» переименуем, а то стыдно людям в глаза смотреть, впечатление создается, что мы боимся чего-то. Ну и винцо наше, говорю, не стаканами продавать будем, а порциями, внутривенно... Пархатыч за сердце. Я вниз спустился, кузену его говорю — директор распорядился выходить из подполья, давай на палубе разливай, ничего не бойся. Тот вольтанутый, грузчиков позвал, те бочки на палубу вытащили... Тут «крыша» приезжает, я их встречаю. Они и спрашивают, что, мол, за Менделеев на носу целую лабораторию устроил? Помпа воду из Невы качает, придурок чай кипятит, у него как раз на линии коньяк стоял, пробки крутит и акцизные марки клеит. Я им — вот, новая форма обслуживания, все теперь при клиенте готовят, директор сказал, что его родственник «Абсолют» лучше шведов делает, из отечественного сырья и на нашем оборудовании. Те чуть с трапа не упали, где, говорят, этот новатор? То-то после каждой попойки полкоманды неделю встать не может. Ну, Пархатыча притащили, он от вида водочного заводика едва с ума не сошел. Стали в него «продукт» вливать, он верещит, на здоровье сетует. Кузена не поймали — он, как рожи их увидел, с борта сиганул и уплыл. Я не досматривал, что дальше было, ушел, у меня горячее на плите...

— Выгнали? — спросил Денис.

— Не, «крыша» теперь у меня перед банкетами интересоваться будет, что да как. Пархатычу сказали — уволишь, халдеем в сауну пойдешь...

— Да-а, — протянул Денис, — халдеем в сауне кисло...

Запиликал телефон. Денис взял трубку.

— Слушаю.

— Диня, с Гошей беда! — Вопль Горыныча резанул ухо.

— Что, ранен? Или разбился?

— Хуже! Лампочку вынуть не можем!

— Какую лампочку?

— Ну, блин, Гоша попробовать решил, лампочку в рот засунул, а...

Денис не дослушал, уронил трубку и согнулся. Ксения вскочила и перехватила телефон, Юра испуганно склонился к Денису.

— Плохо?

— Слишком хорошо. — Ксения прижала трубку к уху. — Кто это?.. Слушаю... Ну вы что, дети?.. Где?.. Сейчас он успокоится, да, поможем... Давай! Через две минуты будут.

Денис отхохотался и подошел к окну.

Во двор влетел серебристый «линкольн» без номеров. Из него вывели Комбижирика. Сверху было видно, что ступает он осторожно, неестественно держа голову. Горыныч вел его под руку, Ортопед суетился вокруг, забегая то справа, то слева. Из машины вылез Глюк, всем своим видом выражая вселенскую скорбь. Денис заволок сопротивляющегося Адольфа в дальнюю комнату, запер и распахнул входную дверь.

На кухне все не поместились.

Комбижирика Ксения усадила на табурет, остальных отправили в гостиную. Верный Горыныч заметался по квартире, причитая.

— Осторожно с дверью, там Адольф, — предупредил Денис обезумевшего Горыныча. — Юр, челюсти не разожмем?

— Не, — Иваныч с сомнением посмотрел на атлетические жевательные мышцы, — он нам пальцы откусит.

— Тогда будем бить, — решил Денис. Комбижирик страдальчески замычал, вращая глазами.

— Не суетитесь, больной! Вас много, а я один! Сестра! Карточку больного сюда!

Комбижирик затих, с мольбой глядя на Дениса.

— У нас что-нибудь из лавсана есть?

— Шарф, — Ксения сходила в прихожую, — белый...

— Давай. Юрик, будешь ассистентом... Да уйди ты отсюда, Горыныч!

— А ему не будет больно? — манерно пропела Ксения.

— Будет — не будет, какая разница. — Комбижирик затрясся. — Больной, да у вас озноб! У нас аспирин есть? Мы ему подкожно сделаем...

Иваныч зафиксировал голову Комбижирика и растянул ему рот. Денис залюбовался картинкой.

— Прям ужасы инквизиции! Улыбка Гуинплена...

С помощью изогнутой шпильки Рыбаков осторожно пропихнул конец шарфа в глотку несчастного.

Тот захрипел.

— Спокойно, не дергайся!

Шарф появился из другого уголка рта. Денис перехватил и вытащил десятисантиметровый кусочек материи. Чуть подергал, и конец шарфа, расправившись, вылез изо рта Комбижирика. Лавсан облегал лампочку, как кокон. Денис собрал вытянутые концы шарфика в узел.

По лбу пациента стекали ручейки пота.

— Как будто орхидею проглотил, — резюмировал Денис. — Можно бить, только чем?

Ксения подала деревянную скалку, Денис несколько раз стукнул по раскрытой ладони, словно капо из концлагеря. Комбижирика положили щекой на стол.

— Для упора, — объяснил Денис, — если просто так стучать, мы тебе полрожи разнесем, пока разобьется. Ты, главное, не пытайся языком вытолкнуть, мы сами вытащим.

Рыбаков примерился, тюкнул скалкой, во рту Комбижирика раздался приглушенный взрыв. Денис уронил скалку и сноровисто вытянул белый обслюнявленный комок.

Иваныч в это время скакал на одной ноге по кухне, держась за другую — торец скалки точнехонько врезал ему по большому пальцу левой ноги.

— Закройте рот, больной! Не беспокоит?

Комбижирик осторожно ощупал нёбо языком, не отрываясь от стола.

— Нигде не жмет? — внезапно спросил Иваныч из-за спины Дениса. Гоша подскочил.

— Во, блин! — заорал спасенный браток. В дверях показались его испереживавшиеся друзья. — Рассказать кому, сдохнут от зависти! Ну, вы даете!

Комбижирик затряс Юре руку, тот с непривычки охнул, Денис предусмотрительно сделал шаг назад.

— Ты смотри, Гоша, «Стеклоедом» не стань после этого, — сказала Ксения.

— Не, блин, все нормально! — загомонили в дверях свидетели чудесного исцеления.

Когда братки наконец убыли, пообещав вместо испорченного шарфика купить Ксении в любом магазине все, что угодно, Иваныч высказался:

— Я многое в жизни видел, но такое... Жене расскажу, скажет — опять придумал. Нет, Муся не поверит...

Уже перед сном Ксения поинтересовалась, почему Аркадия называют Глюком.

— Да Клюгенштейн его фамилия, — зевнул Денис и задумался.

Под влиянием черносотенца Ортопеда он стал стихийным юдофобом.

Глава 4

А баксы, кстати, измеряют в штуках...

Денис сидел в гостиной родительской квартиры и беседовал с отцом о том, какой бардак в стране. Предок угощал сына жасминовым чаем с булочками. Разговор перетекал от конкретных событий к пассионарным обобщениям и обратно. Александр Николаевич Рыбаков был большой любитель истории и много лет дружил со Львом Николаевичем Гумилевым. Видимо, именно под влиянием трудов великого ученого доктор химических наук и большой интеллектуал стал заодно и ярым экстремистом.

Всю свою трудовую жизнь Александр Николаевич провел в ВПК, где занимался, по его выражению, «мелким изобретательством крупных гадостей».

В конце шестидесятых годов молодой ученый Саша Рыбаков что-то там смешал в пробирках и поставил в вытяжной шкаф. Ночью взрывом было уничтожено два корпуса здания института, но юный химик не забыл, что именно он смешивал, и получил Государственную премию и собственную лабораторию. Пентагон взвыл, ибо СССР получил новую взрывчатку, упрощавшую создание ударной сферы ядерного оружия.

США и НАТО, по обыкновению, оказались в заднице.

В последующие годы доктор Рыбаков неоднократно подкладывал АНБ и ЦРУ свинью в виде различных отравляющих веществ и распыляемых жестких галлюциногенов, двух литров которых хватило бы на все население Северной Америки, включая индейцев и эскимосов. Возмутившись гнусными происками США, посягнувших на космос и пытающихся разместить там лазерное оружие, Александр Николаевич одним докладом в штабе тогда еще суперсекретных Военно-Космических Сил развалил всю программу звездных войн, предложив забросить на орбиту несколько контейнеров с кнопками и скрепками и распылить их взрывом. По замыслу изобретателя, через пару часов вся сложнейшая система спутников будет просто сметена отечественной канцелярской продукцией. Выступление вызвало шок, но было признано правильным.

И не только у нас — на заседании присутствовали два завербованных независимо друг от друга офицера. Госдепартамент США ознакомился с их отчетами, и «звездные войны» тихо свернули. Рыбаков мстительно хихикал, читая зарубежную научную периодику.

Когда ВПК развалился, Рыбаков-старший пошел работать инженером в Эрмитаж, благо был хорошо знаком с его директором.

— ...Народ все равно не поймет. Смотри, что получается — Александр Первый работал над конституцией, хотел ввести — не дали. Александр Второй снял крепостное право — так его эти идиоты-разночинцы взорвали. И спрашивается: за что? — Предок отхлебнул чай из китайской фарфоровой пиалы. — Исключительно по дурости своей. Не знали, против чего выступают. Там ведь во всех ячейках полные дилетанты сидели, бомбу правильно сделать не могли. Процентов девяносто или не взрывались, или в руках метателей шарахали... От них, кретинов, и слово «халтура» в русском языке образовалось, от Халтурина. Он штук пятьдесят взрывных устройств сделал, и только два сработало! Дискоболы хреновы...

А все потому, что не учились, все в вечных студентах маялись. Их же всех из институтов поперли, они на экзаменах вместо ответов по предмету революционную пропаганду вели... Нынче тоже таких хватает. Вот, например, был у меня случай — Денис понял, что папик сейчас собьется на любимую тему незаконченного высшего образования сына, и быстро спросил:

— Хорошо, а народ тут при чем?

— Так ведь они их поддержали! Нет чтобы на кол этих ублюдков посадить! Русская интеллигенция стала петиции составлять, помилования требовать. А надо было просто: показательная казнь! Причем всей группе! Тогда бы все призадумались. Больше ста лет прошло, а мы до сих пор отголоски этого чувствуем. Терроризм процветает, и поделом. А все цари-батюшки либо идиоты, либо бесхребетники... Ни одного нормального правителя за всю историю...

— Может, это результат близкородственного скрещивания?

— Не без того, — Александр Николаевич откинулся на спинку кресла. — У них у всех генетическое отклонение, один редкий пик в ДНК имеется. Особенно по мужской линии, где все патологии преимущественно и передаются. У меня один приятель в биокомплексе работал, задолго до перестройки дело было, кости Николая Второго изучал...

— Погоди. Николая же в Свердловске изучают...

— Там они муть какую-то исследуют, — Рыбаков-старший отмахнулся, — семью купца одного, которого в то же время расстреляли. Кости Николая года с семидесятого в КБ закрытом, под Питером. Но это малоинтересно. Так вот, приятель мой взял образцы, ну, конечно, не сам — научный план составил, подписал, где надо, — ему кусочки костей, захороненных в царском склепе, и привезли. Вот он и исследовал, интереснейшие результаты получил, потом в генной инженерии прорыв был по так называемым избирательным вирусам, что по национальному признаку работают, представляешь? Заразил площадь, негры все померли, а белым — хоть бы хны. Или наоборот, кому как нравится...

— А кости Николая куда дели?

— Не знаю. Списали, наверное, и в муфельной печке сожгли. А что еще с отходами делать?

— А кости семьи?

— Ну, я в этом участия не принимал, не знаю. Может, тоже по акту оприходовали, с этим тогда строго было.

— И нигде никаких следов?

— Номера, может, и остались. Но писали-то просто: образец номер такой-то, списать, и списывали...

— А чего драка сейчас, где похоронить да кто родственники?

— А, финансовый интерес. Золотишко царское, четыреста миллионов в швейцарских банках. По нынешнему курсу — миллиардов двадцать долларов. Вот эти бедные, но жадные родственнички и суетятся, работать-то сами не умеют, ну и нашли себе занятие... А насчет похоронить — это вопрос туризма, куда народ потянется — в Питер или в Свердловск.

— Хорошо, понял. Вернемся к народу. Тут противоречие получается — то для империи земли завоевывают, то ликуют, когда царя подрывают. Непонятно...

— Очень даже понятно, — Александр Николаевич насупился, — все эти истории о великих победах писались с изрядной корректировкой. Равно как и о якобы мирных договорах с соседями... На самом деле все было несколько не так. Возьмем, к примеру, известнейшее Ледовое побоище.

— Возьмем, — согласился Денис.

— Все до сих пор вопят — ах, русские богатыри, ах, гений Александр Невский, немцев на тонкий лед заманил и разгромил. Ерунда все это. Начнем с того, что немцев пригласили соперники Александра, и ехали они как раз с целью, аналогичной современной гуманитарной помощи. Так что нападать на них — это все равно что сегодня грузовики из Германии грабить, уголовщина... Был там, конечно, передовой отряд рыцарей, но какой же караван без охраны. Александр тоже, в общем, был парень не промах и нанял татарскую конницу. Дело-то в том, что у нас традиции конного боя не так давно появились, русское воинство из пехоты состояло, а мобильные отряды редкостью были, лошадей только богатые люди позволить себе могли. А на деревенских лошадках, что поле пашут, много не навоюешь. Угробишь животину за три дня, и все. Александр татарам и предложил совместно немцев пограбить, ну, те, естественно, с радостью... Вот их конница и билась с тевтонской на Чудском озере. Невский так весь бой на холме с засадным полком и простоял. Недавно исследования подводные проводили, там, кроме ятаганов да двуручных мечей, ничего не нашли. Значит, не участвовали русские в бою. Когда все кончилось, Александр татарам часть добычи отдал, те уехали, а он в Новгород героем вернулся. Все эти хроники, по которым древнерусскую историю изучают, они ж писаны значительно позже, когда и понятие татаро-монгольского ига появилось...

Денис знал, что история так называемого «ига» несколько не соответствует учебникам. На самом деле никакой мифический Чингисхан и прочие, имея в составе армии четыре «тьмы», то есть четыре десятитысячных корпуса легкой кавалерии, не были в состоянии захватить, а тем более — удерживать территорию тогдашних княжеств на протяжении трехсот лет. В те времена одних воинов можно было собрать тысяч восемьсот — узкоглазых бы раздавили, как клопов. Да еще гнусный русский климат отнюдь не способствовал широкомасштабным полевым операциям — при наступлении осени войско Орды просто-напросто загнулось бы от простуды, а разгром завершили бы обычные древляне, жившие в лесах, контролировавшие дороги и действовавшие с напористостью нынешних сотрудников ГАИ: не заплатишь — не проедешь. В действительности славящиеся своим вероломством русские князья просто нанимали татар для разборок с соседями. Золотая Орда, сидящая, по обыкновению, на полном финансовом «обсосе» по причинам невозможности извлечения других доходов — ну степь там у них, степь, какие доходы? — радостно предоставляла свои «бригады» и через некоторое время была вынуждена посылать новые, чтобы выбить обещанную оплату из прижимистых князьков. Те рады были бы заплатить, но частенько договаривались в кредит, имея в виду богатую добычу в городе, указанном для «наезда». Когда оказывалось, что главной ценностью разгромленного города был рецепт дрянного кваса и склад глиняных горшков, князья решали кардинально: себе — горшки, татарам — рецепт. Пусть у себя в степи производство открывают. Те мгновенно зверели и переключались на нанимателя. Пепелища сожженных татарами городов есть свидетельство лишь того, что такое с ними проделывали регулярно. Современная стрельба из «тэтэшников» в подъездах стоит, в общем, в одном ряду с налетами татарской конницы на тогдашних «крысятников». Методы изменились, проблемы остались прежними.

Вся эта тусовка с татарами продолжалась лет триста, пока Орда благодаря «особовыгодным отношениям» с Русью окончательно не разорилась. Историки были в чем-то правы, говоря, что Россия защитила Европу от нашествия с Востока, но только своим, присущим только нам оригинальным способом «кидалова».

В современном мире Россия тоже внимательно оглядывается на соседей, словно выбирая, кого бы от кого защитить. Многовековые традиции продолжаются.

— А завоевания более близких времен? — спросил почтительный сын.

— Тут тоже не все однозначно. Например, походы на Черном море... — Предок ухватил булочку. — Турки, которые имели там свой интерес, особо в морском деле не преуспевали. Флот у них был хилый, каботажный, да и специалистов толковых не было. Они тогда обратились к генуэзцам. Я видел один очень любопытный документ в Архиве Военно-Морского Флота... Контракт с военными моряками из Генуи! — Рыбаков-старший поднял указательный палец. — Так вот, по условиям контракта, в случае гибели моряка его семья получала что-то вроде трех тысяч нынешних долларов...

— Немного...

— Да, но вот в случае тяжелого ранения или увечья — уже почти десять тысяч и дом. Каково? Вот тут турки и облажались. Итальяшки, заместо того, чтобы воевать, стали деньги зарабатывать. Сами на русских нарывались и старались подставиться. Там вместо войны было какое-то дикое столпотворение, когда один русский корабль разбивал пять турецких. Причем наемники и самострелами занимались, и руки-ноги себе рубили. Сохранились письма русских офицеров, там сказано, что после каждого такого боя на палубах турецких кораблей сплошь валялись покалеченные и стонущие, и это притом, что русские, например, сделали два выстрела из пушек ядрами, причем раз промазали, а на второй — пробили парус...

— А турки что, не врубались?

— Ну, скажешь! Итальяшки же как мы! Руками разговаривают и все рыщут, где что плохо лежит. Там на корабле обычно всего один турок был, типа первого помощника капитана по политчасти. Так его перед боем тихо резали и объявляли героически погибшим...

Раздался звонок телефона. Александр Николаевич ушел в кабинет и забубнил.

Денис допил чай и подумал, что неплохо бы и интересующемуся историей Ортопеду послушать отца, а то, кроме предлагаемых еврейских погромов как универсального средства решения всех проблем, Миша ни о чем не говорил в смысле исторических параллелей.

Как ни парадоксально, виновата была в этом внимательно прочитанная Ортопедом Библия, где он особо проштудировал Ветхий Завет. Из Священного писания он вынес твердое убеждение, что все семиты — сволочи, что их надо давить и что даже в древности об этом, прекрасно знали. Денис попытался объяснить возбужденному Мишелю, что, для начала, семитами являются очень многие народы, а не только евреи и арабы и, в сущности. Ветхий Завет есть не что иное, как довольно злой пасквиль на политические дрязги того времени, к тому же написанный, судя по исследованиям текста, женщиной-палестинкой. Да и возраст произведения составляет не две тысячи, а четыреста лет.

Но не тут-то было.

Ортопеда эти разъяснения Дениса укрепили во мнении, что уже тогда прародители нынешней «Хезболлах» знали об особенных чертах иудейского характера, предлагали радикальные способы борьбы, и «русофил-ракетчик» записался в какую-то националистическую организацию.

Время от времени он подсовывал Денису брошюры о мировом сионизме, от косноязычия авторов которых волосы вставали дыбом, и участвовал в митингах, облаченный в черную форму. Дважды его приходилось вытаскивать из КПЗ, куда он попадал за разжигание национальной розни, последовательно подтрунивая над обнаруженными им в своей девятиэтажке несколькими семьями Кацев и Коганов.

Весельчак Ортопед пугал глав семейств своим бультерьером, названным в честь Комбижирика Георгием, рисовал карикатуры на членов израильского кнессета и развешивал их в подъездах, видя выходящего во двор дедушку Соломона, орал из окна: «Ну что, ребе, когда едем?!» Подозревая Мишу в склонности к насильственным действиям, Денис переориентировал его на безобидные шалости, опасаясь попыток физической расправы над приглянувшимися иудеями. Сам Денис национализма не понимал и ничего против семитов, негров и других народов не имел, предпочитая строить свое мировоззрение в соответствии с научными открытиями, а не бегать с циркулем для измерения формы черепа. «Гой» Ортопед независимость суждений Рыбакова уважал и постепенно охладевал к идейке переселения всех евреев на Шпицберген.

— У тебя еще контакты в антикварных магазинах остались?

Александр Николаевич вывел сына из размышлений.

— Да, конечно, — удивился Денис. — А ты что — пару экспонатов на работе прикарманил и теперь сдать хочешь? Сам же мне говорил, что жить надо честно...

Папик нахмурился.

— Деньги меня не интересуют... Гриша Абрамович звонил, спрашивал, есть у нас кто знакомый, чтобы его часы оценить. У него положение серьезное, что-то с родственниками... — Григорий Мульевич Абрамович бы приятелем Рыбакова-старшего еще со студенческой скамьи.

— Хорошо, я позвоню оценщику, пусть договариваются... Телефон его дашь?

— Записывай... Я ему сказал, что с тобой поговорю, он просил, чтобы кто-то из нас присутствовал...

— Зачем? Часы и без нас оценят...

— Боится, такое время...

— Ну пусть тогда в любой магазин позвонит, они бесплатно приезжают вещи оценивать. Я навскидку десяток солидных фирм назвать могу...

— Да звонил он уже, пробовал договориться. Там условия какие-то непонятные...

— Ну хорошо, я позвоню, не сложно...

— Только не затягивай.

— Ладно, в ближайшие дни.

Григорий Мульевич Абрамович радостно потер руки.

Он долго раздумывал перед разговором с Рыбаковым — государство обязало всех платить налоги, и ему не хотелось декларировать сумму возможной продажи.

Сама история появления тюрингских часов со вставками из фарфоровых миниатюр на нефритовом постаменте в семье Абрамовичей была туманной. Часы появились в квартире во время блокады, в тысяча девятьсот сорок втором году, вместе с несколькими картинами и сервизом времен Екатерины Второй. То ли они были обменяны на хлеб предприимчивым Мулием Моисеевичем, то ли просто вынесены из опустевшего дома — правды никто не знал. После войны из соседей в живых никого не осталось, гостей почти не приглашали, да и что сослуживцы Мулия из строительной конторы могли понять в редчайшем антиквариате. Часы как часы, старые, из потемневшей бронзы на подставке. К тому же, во избежание пересудов, они почти постоянно были накрыты скатеркой.

Только когда собирались родственники, скатерка снималась, сдувалась пыль, и Мулий наставительно, в сотый раз, рассказывал, как может несчастный, преклонных лет еврей обеспечить себе достойную старость, вовремя подсуетившись в нужном месте. И хотя толку от часов не было никакого, юный Гриша с удовольствием впитывал отцовские рассказы, каждый раз уснащаемые новыми подробностями, и мечтал о том, как заживет, когда часы будут проданы. Но время шло, Гриша, чтобы не идти в армию, поступил в институт, а часы все стояли. Он остался на кафедре института, женился. Отсутствие научных работ и изобретений Григорий объяснял пятым пунктом и происками завистников. Он безуспешно строил козни, написал гору анонимок и разоблачительно выступал на собраниях, но толку от этого не было — он все так же был мальчиком на побегушках, неким институтским посыльным. Мечты о красивой жизни не сбывались, родственники год от года все так же собирались послушать старого Мулия, давно впавшего в маразм, и все так же шипели друг на друга за съеденный лишний кусок фаршированной рыбки. Даже уехать в эмиграцию не удавалось — такая бездарь, как Григорий, не интересовал ни еврейские организации, ни сионистские фонды.

Когда государство изменилось, Абрамович воспрял духом.

Ему мерещились радужные перспективы собственного бизнеса, особняк, сверкающие лаком авто и длинноногие любовницы.

Григорий широко шагнул в мутноватый ручеек спекуляции, организованный его племянником Левой, свысока надавал ему ценных советов и уже через две недели бегал вместе с родственниками, собирая деньги для выкупа Левушки у дагестанцев. Тот приобрел у них фуру водки и расплатился негодными акциями своего прогоревшего компаньона Шварцмана. «Даги» не стерпели такой наглости от кучерявого виноторговца, и он месяц строил дом на хуторе под Выборгом, ожидая гонцов с выкупом. Деньги привезли лишь после демонстративного сожжения «Москвича» четыреста восьмой модели, принадлежавшего Саре Абрамович, сестре Григория. До этого момента «племя Соломоново» плакалось, что живет в полной нищете, и денег не давало.

Григорий обвинил во всем племянника, хотя сам же дал ему совет с акциями, и продолжал существовать в институте, «гоняя воздух» [40] с такими же придурками, как и он сам. Образованное при кафедре коммерческое предприятие являло собой кунсткамеру мертворожденных бизнесменов из числа сотрудников и постоянно закрывалось за неуплату по счетам за электричество.

Идея продать часы родилась у Абрамовича не вдруг. Он готовил родственников к тому, что ничего ценного в часах нет и что покойный Мулий жестоко ошибался, поверив недобросовестным людям. Родственники тоже были не лыком шиты и требовали независимой экспертизы. Григорий последовательно переругался со всеми и гордо отказал от дома. Тем более что родственники являлись в гости явно после недельного поста, да и полиэтиленовые мешочки с собой прихватывали на предмет «взять с собой, а то тетя Рива прийти не смогла, а она так курочку любит».

Продавать вещь напрямую было опасно — знакомых, способных заплатить подобную сумму, не было, сдавать в магазин — там процент возьмут и в налоговую инспекцию документы отправят. Обиднее всего с процентом магазина — обычно он составлял не менее половины от выставляемой суммы. Абрамович хотел выручить тысяч двадцать долларов, а терять десять — это уже никуда не годилось. Да еще с остатка тридцать процентов государству отдать. Григорий не понимал, что именно с таких рассуждений начинается тернистый путь «непоняток» и трудностей, частенько приводящий за решетку или «на рыбалку» [41]. Отсутствие желания делиться равно возмущает и государство, и бандитов, ибо нарушает принципиальные основы перераспределения материальных благ.

Абрамович выбрал Рыбакова не случайно.

Он с института считал Сашку лохом, годным лишь для однократного использования, просто случая раньше не представлялось. Надо было только исхитриться выставить на продажу вещь не на свой паспорт, а потом пусть они сами с налоговой разбираются. Денежки получить — это главное, а от принадлежности часов отказаться можно. Рыбаковы сами продавали, вот документики и квитанции, пусть сами налоги и платят. А если повезет, то и полную сумму магазинного ценника стрясти можно — какой, мол, процент, ничего не знаю, продано, за столько, вот и будьте любезны до копеечки, нечего на других кивать.

Абрамович снова довольно потер руки.

Денис позвонил домой и узнал от жены, что его срочно разыскивают. Просили связаться с кем угодно из команды, чей телефон у него с собой. Причем как можно быстрее.

Глюк с Ортопедом грустно сидели за столиком в кафе. Денис расположился напротив и, подперев голову рукой, участливо смотрел на поникших братков.

— Такие дела, — протянул Ортопед. Предварительная история в его изложении сообщала о том, что Садиста с Паниковским ищут и собираются запереть [42]. Причем по подозрению в убийстве девушки. Это уже не лезло ни в какие ворота. Если бы искали за «замачивание» барыги — понятно, но девушек никто из братанов пальцем никогда не трогал. За такие дела свои голову отрежут, бывали прецеденты.

— А адвокаты?

— Да что они сделают, — тосковал Ортопед, — там глухо, свидетели их опознают. Садист ее на своей тачке подвозил. Барыга на них указывает, вневедомственную охрану себе выпросил, как главный свидетель...

— А вы небось валить его сразу собрались, — подколол Денис.

— Точно... Там еще сотрудники его фирмы поют, как соловьи, лавэ получили, вот и стараются... А в натуре он сам эту бодягу с агентством фотомоделей начал! Мы вообще отношения не имели, ну, открывает, типа, новое дело, расширяться будем...

— Раз ширяться, два ширяться... [43] — задумчиво скаламбурил Денис, — но дело-то как было? Я понял, что произошло убийство, но Олег с Паниковским при чем тут?

— Да в том-то и дело, что ни при чем, — горячо зашептал Глюк, — я отвечаю, за такие дела сами бы на нож поставили...

— Ладно тебе, — отмахнулся Денис. — В том, что ребята девушку не трогали, я не сомневаюсь. Я Олега лет пятнадцать знаю... Дело не в этом. Меня интересует, зачем на них указывать. Где труп нашли?

— На трассе, в лесу за аэродромом...

— Вот видишь! Кто бы братанов с этим связал? Никто.

— Барыга на них указывает...

— Именно. Значит, раскрутка от барыги идет. Если бы он не начал на Садиста с Паниковским показывать, то менты бы просто узнали, что девушка в этой фирме работала, и все. То, что Олег ее на машине подвозил, это не криминал. Я думаю, что никто бы внимания и не обратил. Ну, довез до метро, а дальше что?

— Потом уехал по делам...

— Я не об этом. Барыга зачем-то их подставляет, причем намеренно. Либо он сам и сотворил, что по времени не выходит, либо кого-то прикрывает, кого боится... Ты мне расскажи поподробнее, что Антон говорит...

— Да Антона сразу нашли, перетерли... [44] Он ваше обалдел. Сначала было сказал, чтоб барыгу гасили, да там не подступишься... Юристов вызвал, тебя найти надо было... Может, придумаем чего?.. Гранату, фугас помощнее...

— Ага, два кило тротила и достаточно номера дома, квартира уже не важна... Вы что, обалдели? Все равно искать не перестанут, а тут, считай, расписались — мы это, мы. Вот и главного свидетеля распылили на атомы... Берите нас, иродов! Совсем у вас мозги от жары растаяли. Нам и барыга, и убийца живыми нужны. Больше, чем ментам... Ты мне вот что лучше скажи — о бомбе подумал, а там что, подъезд не охраняется?

— Нет, только когда барыга уезжает-приезжает, ну и если сам вызовет...

— Это легче... А что братаны в тот день делали? — неожиданно спросил Денис.

— У Вилена были. Садист девушку подвез и в кабак. Паниковский там уже был.

— А почему барыга Паниковского приплел?

— Не знаю... — Ортопед почесал бритый затылок.

— В том месте, где труп обнаружили, ребята могли быть?

— Не, а чо им там делать? Лес...

— Хорошо. А где-нибудь рядом?

— Тоже нет.

— Да-а, — Денис побарабанил пальцами по столу, — всюду — нет, а при этом их ищут. Идиотизм получается. Или вы мне всего не говорите, или я что-то упустил...

— Да все мы говорим. Сами уже бошки набекрень свернули, пока думали...

— Тогда по новой. Имеем — труп девушки, найденный в лесу за аэропортом, и двух подозреваемых.

В активе — показания барыги и пары его сотрудников. Сами показания гроша ломаного без трупа не стоят. В пассиве у нас — отсутствие хоть какого-то понимания, кто убийца и зачем все это надо... Бред какой-то. Стивен Кинг по-русски...

— Может, подстава ментовская? — предположил Глюк.

— Не может, — отрезал Денис, — это тоже из области фантастики. Труп есть? Есть. Настоящий? Настоящий. Все, вопрос закрыт, менты на подставу с реальным жмуром не пойдут. Сведения о деле у нас надежные? Все действительно так?

— Да, у Тулипа эксперт в Главке знакомый, он и сообщил, чо как. Если еще что — сразу звонит...

— Денег много дали?

— Пятеру...

— Тогда должен. Хорошо, когда в районе аэропорта кто-то из этих двоих был в последний раз?

— Недели две назад... Садист Пыха с Бэтменом в Италию провожал, но из города не выезжали, отвезли, посадили в самолет и обратно... Паниковский там уже с полгода не был, если не больше...

— Слушайте, а как вы меня между собой зовете? — неожиданно спросил Денис.

— Сухарь [45], — сконфузился Ортопед.

— Понятно, — Денис усмехнулся. Несмотря на кажущееся отсутствие у братков абстрактного мышления, любое прозвище било точно в цель и прилипало фактически навсегда. В случаях, когда кличка совсем уж не устраивала владельца, ее ехидно меняли. Например, с Пуза на Желудок, свято следуя примеру Николая Первого, в течение десяти лет рассматривавшего многочисленные просьбы купца Семижопова сменить тому, хоть на одну буковку, столь режущую слух и богопротивную фамилию. Пройдя через мытарства имперской канцелярии, купец наконец получил вожделенный вердикт, где ему монаршей милостью предписывалось отныне именоваться Шестижоповым. Ибо имя — оно от Бога и менять его по собственному глупому разумению не след, надобно своим старанием и усердием заслужить достойное, а не бумажки свои корявые самодержцу подсовывать, отвлекая его от дел государственных и значительных.

— Но все-таки как оказалось, что указывают на братанов?

— Не знаю... — Ортопед выглядел растерянным. — Садист довез девушку до «Маньяковской» [46], побазарил по дороге, типа, увидеться как-нибудь, и все... Паниковского вообще не было...

— Где они сейчас?

— На турбазе... Антон же сказал пока уехать...

— Ищут их плотно?

— ГУВД... Убойный отдел...

— Да, совсем плохо. Легко при задержании завалить могут. И ментам в кайф, дело якобы раскроют... Значит, план такой — сегодня же они должны оказаться в ментовке...

— Как в ментовке? — подпрыгнул Глюк. — Сдать, что ли?

— Ну ты деревянный, — Денис разозлился. — Сдавать их не нужно... Точнее, нужно, но не за убийство. Они оба должны сделать что-нибудь: нажраться там, побуянить, хулиганка, короче. Лучше у Вилена, мужик свой, он мусоров вызовет, и их в камеру по сотке [47] определят...

— Вилен не пойдет, — покачал головой Ортопед, — его ж после этого завалят... Братву мусорам сдал...

— Ты примитивно мыслишь, Мишель. Братве все объясним. Нам надо: во-первых, три дня выиграть, чтоб их при задержании не застрелили, а второе — прокуратура, что дело ведет, Московского района, а мы их пристроим в Выборгский. За три дня информация только дойдет, я эту лабуду знаю, пока все бумажки оформят... Если дело о хулиганке заведут, а у нас к тому времени пока ничего не будет, их на Лебедева отправят. А мы по суду им меру пресечения изменим на подписку — районы-то разные. Даже если им обвинение по убийству предъявят. В Московском только потом дернутся, когда наши свалят. Но это, если мы с вами полные имбецилы. Во времена пошли, мокруху за мусоров раскрывать приходится!

— Так, — решил Ортопед, — я понял. Мы сейчас к Антону, перетрем. Ты где будешь?

— Дома.

— Сразу позвоним и, если он добро даст, заедем...

— Лады. Только сегодня обязательно, пока ориентировки не успели во все районы разослать.

— Понятно...

Глава 5

Бакланы с Кокосова поля

«Хулиганские действия» Садиста и Паниковского были обставлены с размахом.

Денис предупредил, чтобы не перестарались, поэтому вызванный милицейский наряд не били, а то можно не «самоарестоваться», а получить лет пять, ежели к избитым патрульным прибудет подкрепление.

«Антиобщественные элементы» согласно кивали.

С момента показательного «расстрела» Антифашиста еще не минул месяц, воспоминания о чуть было не случившемся конфузе были свежи.

В зале собралось три десятка мрачных верзил — посторонних не было, висела табличка «спецобслуживание». Со стороны можно было принять это сборище за последний товарищеский ужин перед отправкой Садиста с Паниковским в пилотируемый полет на Марс. Причем в один конец. Денис попросил не подъезжать всю бригаду, иначе ментам будет не пробиться через скопище джипов, да и присутствие пары сотен могучих братков выглядело бы несколько странно. Прибывшие «делегаты» ободряюще жали руки, похлопывали по плечам будущих «гостей КПЗ» и друг друга, всячески выражая свое сочувствие. Опытные Олег и Алексей наедались фруктами — сколько придется провести в камере, пока было неизвестно, а с витаминами там туго. Иногда Паниковский поднимал голову и грустно обводил глазами зал.

Словом, обстановка была торжественная. Рыбаков и приехавший Антонов сидели на втором этаже за столиком и тихо беседовали. Антон внешне не производил устрашающего впечатления — он выступал в первом легком весе, и занятия йогой помогали ему всегда сохранять спокойствие. Это помогло ему выиграть пять чемпионатов мира и взять два Олимпийских золота. Количество побед на Союзе и в Европе он и не помнил.

— Мне вот что непонятно, — Денис стряхнул пепел с сигареты, — почему именно на этих двоих барыга показывает? Паниковского-то вообще на месте не было...

— Сам не пойму. Смысла я совсем не вижу... Он же понимает, что пацаны не сами по себе, мы еще остаемся...

— Может, конфликт какой был?

— Не было... Братаны этого барыгу раза четыре всего и видели. Не их тема...

— Хорошо. Сколько он платил вам?

— Как все, пятнадцать процентов. Мы ему с налогами помогали, неувязок не было...

— А сколько в месяц эти проценты выходили?

— Штук восемьдесят-девяносто, иногда — чуть больше. Барыга-то опытный, пятый год работает, дело свое поставлено. Еще стволы через его канал доставали, у него приятель на складе работал, — Антонов от Дениса ничего не скрывал. Если обратился за советом и принял его, то есть правило — все до мелочей рассказывать, любая недоговорка фатальна. — Штук тридцать автоматов прошло, пистолетов уже не помню, но не меньше, патронов цинков сто. Все четко, без накладок. Отблагодарили, само собой, как надо — он доволен был.

— Как отблагодарили?

— С контрактом с испанцами помогли, на апельсины... Он тогда чистыми двести штук заработал. Не считая наших.

— Так, дальше...

— Спирт одно время через него гнали, потом водочную тему Циолковскому передали.

— Он не был против?

— Да нет, сам попросил.

— Точно?

— Я лично не говорил с ним, но можно проверить...

— Хорошо, надо узнать.

— Да никто его не трогал, работал спокойно. Мелочи бывали, конечно, но платил исправно, мы проверяли по-тихому, все о'кей. Агентство фотомоделей вот решил открыть, мы не против были — его деньги, пожалуйста, бизнес выгодный, мы охрану предоставили, завязки есть в журналах.

— Он, случайно, не публичный дом открывать собирался?

— Нет, это не так делается. Да и смысл ему! У него все чисто было, реквизиты фирмы — его, сам директор, помещение снял в «Доме мод» на Петроградской...

— Да меня мелочи интересуют. Все думаю, с какой стороны подобраться. Почему-то ведь этот урод наводит на Садиста с Паниковским...

— Не знаю я, — вздохнул Антон, — все это странно...

— Точно... Ладно, что за человек сам барыга?

— Ну, молодой, бывший комсомольчик из райкома, начинал с компьютеров в молодежном центре, потом на жрачку переключился, соки, конфеты...

— Это он вас два года назад «чупа-чупсами» завалил? — улыбнулся Денис.

— Он, — помрачнел Антон.

Историю с конфетами вспоминать он не любил. Вместо денег бригада получила от коммерсанта семь десятитонных контейнеров сладостей и сама была вынуждена распихивать их по магазинам, убив на это две недели. Бизнесмен мямлил, разводил руками, но это не помогало. Денис тогда ужасно веселился, достал старую фотографию Антона и аккуратно наклеил голову товарища на рекламный плакат, который он утащил из офиса Гугуцэ. Вместо этого идиотского шарика. Получилось очень натуралистично. Хорошо еще, что плакат висел у Дениса на кухне, а не был распространен среди потенциальных покупателей и старых друзей. Бывавшие в тот период в гостях у Рыбакова братки очень переживали за случившееся. Тем более что к чаю Денис в обязательном порядке предлагал эти пресловутые «чупа-чупсы», коробку которых ему без всякой задней мысли отдал все тот же Гугуцэ. Если дружбан конфеты любит, чего ж не дать? Подошел Горыныч.

— Ну чо, когда начинаем? Вилен трясется...

Денис глянул вниз с балкона.

Владелец ресторана сидел в углу с таким видом, будто ему через пять минут отрубят голову. Действительно — самому, своими руками сдавать братву в ментовку было почти непереносимым позором. После такого не живут, и, хотя Антон дал Вилену гарантии, что любые вопросы по этому поводу будет решать не он, а бригада, ресторатор сильно нервничал. Репутация заведения оказалась под угрозой.

— Минут через пятнадцать. Антон уедет, и начнем. Пусть пока водки выпьют...

Горыныч убыл. Денис вновь повернулся к «старшому».

— Кто курировал барыгу?

— Парашютист...

— За что вы его так?

— Да его менты три раза брали, так он все время от них из окна прыгал, то с пятого этажа, то с третьего...

— И не разбился?

— Так он же на деревья сигал...

— Тогда макакой назвать надо было, — усмехнулся Денис. — Ладно, мне бы увидеться с ним, перетереть психологическую спецификацию барыги.

— Возьми мою трубку, я скажу, чтоб он тебе через час позвонил...

— Лучше через два, пока здесь закончим...

— Лады...

Антон попрощался и уехал в офис. Как любой современный мафиози, в миру он был замдиректором какой-то фирмы и даже регулярно являлся на «работу».

Подготовленное действо началось.

Горыныч расколотил зеркало и два окна, Пых с Лысым перевернули несколько столов, расшвыривая посуду, Гугуцэ немного покидал стулья, разошелся, но его успокоили — собрались не для того, чтобы кабак громить. Садиста с Паниковским усадили в дальний угол и велели вести себя развязно. Вилену с многочисленными извинениями разбили нос и порвали манишку. Ортопед подал ему трубку.

— Але, дежурный, — замогильным голосом залепетал Вилен, — у меня хулиганят в ресторане... Посуду бьют, на посетителей кидаются... Двое... Нет, без оружия, просто так... «У Вилена», да. Приморское шоссе... Да, жду. Сейчас приедут...

Патрульная машина прибыла быстро. Два молоденьких милиционера-сержанта бодро заскочили в зал и остолбенели. Вдоль стен сидели грубые молчаливые люди в количестве, явно превышающем нормальную плотность на квадратный метр. Центр зала был усеян битым стеклом и кухонной утварью, за столиком у окна развалились два таких же амбала и кидали фужеры об стену. Взоры собравшихся сконцентрировались на патрульных.

— Я вижу, здесь все нормально, ложный вызов, — нарочито громко сказал старший наряда и вознамерился уйти.

Ортопед вытолкнул из кабинета бледного и окровавленного Вилена.

— Это я звонил, — затянул Вилен, глядя в пол. — Вон они хулиганят, лицо разбили... Ущерб какой нанесли! Вот свидетели, — он обвел зал рукой.

Патрульные посмотрели на владельца кабачка как на стопроцентного покойника.

— Хулиганам не место в нашем обществе! — громко заявил Комбижирик. Еще один фужер ударил об стену. — Вы только посмотрите, что творят!

Старший сержант покрутил головой, стараясь стряхнуть наваждение.

— Задержите их, мы готовы подтвердить, что они хулиганят! Просто погром какой-то учинили. И это в приличном заведении! — сообщил Стоматолог, здоровенный детина со шрамом через все лицо, рядом с которым Шварценеггер выглядел бы худосочным школяром.

Старший с ужасом посмотрел на напарника.

— Может, СОБР [48] вызвать? — неуверенно спросил он.

— А вот этого не надо! — мягко порекомендовал Гугуцэ — подавляющее большинство «свидетелей» было со стволами.

— Мы поможем их скрутить, если что! — заявил Стоматолог.

Паниковский подумал, что для усугубления содеянного ему надо инсценировать побег, и вяло полез в окно. Горыныч втащил его за ноги обратно.

— Вы же видите, они сбежать пытаются, надо их арестовать!

Гугуцэ расстегнул кармашек на поясе у старшего и вежливо подал тому наручники. Сержант с сомнением посмотрел на «нарушителей порядка» и вздохнул. Горыныч и Стоматолог подвели Паниковского к патрульным, тот протянул руки.

Воцарилась тишина, только угрожающе сопел Садист.

Старший наряда зажмурился и, словно головой в омут, попытался защелкнуть наручники на запястьях Паниковского. Из этого ничего не вышло, стандартные «браслеты» не сошлись и глупо повисли на мощных руках.

Горыныч почесал голову.

— Может, скатертью связать? — предложил Ортопед.

— Ну вы же видите, ничего не получается, — разнылся патрульный. — Как мы их повезем?..

— Вот что, — придумал Гугуцэ, — а мы с них слово возьмем, что они сопротивляться не будут.

Денис от удивления чуть не свалился с балюстрады.

— Точно, — обрадовался Горыныч. — Не будете?

Паниковский злобно зыркнул на милиционеров.

— Буду! — нахально выдохнул он.

— Тогда, может, дубиной пару раз по черепу, для успокоения? — внес предложение Гугуцэ.

Ортопеду мысль понравилась, он выдернул из-за пояса младшего патрульного резиновую палку, заодно порвав тому портупею, и замахнулся на «задержанного». Паниковский, не дожидаясь удара раздухарившегося «дружинника», кулем обрушился под ноги наряду.

— Да он же пьяный! — заголосил Горыныч, словно только что это обнаружил. — И второй тоже!

— Пьяные хулиганы, какой ужас! — возмутился Стоматолог.

Паниковского понесли на улицу. От всех этих диалогов у сидящего наверху Дениса едва не случилась истерика. Садист, желая совсем уж подтвердить звание «пьяного хулигана», метнул в милиционеров вазочку, но промазал и угодил в живот Гугуцэ. От соприкосновения с рифленой рукояткой торчащего за поясом у Бориса кольта сорок пятого калибра вазочка разлетелась вдребезги. Гугуцэ немного подумал и, страдальчески скривившись, схватился за живот.

Патрульные с уважением посмотрели на пострадавшего.

— Нападение на гражданина, есть свидетели... — вопросительно сказал приходящий в себя сержант.

— Как точно вы определили, — удовлетворенно отреагировал Ортопед.

Вилен мысленно покончил с собой.

В Выборгском райотделе царила нервозность. Узнав об успешном задержании, начальник отдела милиции посмотрел на «клиентов», выглянул в коридор, увидел «свидетелей» и пожалел о том, что не остался сегодня дома. Полтора десятка «быков» чинно сидели вдоль стены и ждали, когда им предоставят возможность дать «разоблачительные свидетельские показания».

Через полчаса, когда стало ясно, что никто из дознавателей это дело не возьмет, начальник позвонил в Следственный Отдел и попросил кого-нибудь прислать, сказав, что у него все в разъездах.

Еще через полчаса прибыл энергичный следователь-стажер, сразу сник и начал осторожно допрашивать собравшихся, мгновенно разрешив курить в кабинете. Да хоть водку пить, лишь бы дожить до конца дня. Братаны вели себя предельно вежливо, подробно описывали возмутительное поведение задержанных и сетовали на то, что уже нигде гражданин не может чувствовать себя в безопасности. Разве что в отделении милиции, в обществе столь обаятельного следователя.

Послали за пиццей и угостили растаявшего стажера. Тот приободрился и подумал, сколь обманчива бывает внешность — по виду свидетели типичнейшие бандюганы, а на поверку выходит — милейшие люди, озабоченные разгулом преступности в стране, занимающие активную гражданскую позицию.

Ортопед сходил к «обезьяннику» и шепнул «хулиганам», чтобы побуянили, а то следователь намеревается их отпустить под подписку. Те восприняли предложение с энтузиазмом, просто так в камере сидеть было скучно, начали толкаться, изображая драку, но не рассчитали и вышибли решетку. В двух соседних клетках местные пьяницы злорадно ржали над испуганным дежурным, к столу которого на железной дырчатой двери приехал Паниковский, выбитый из камеры разошедшимся Садистом. Дверь установили на место, а дежурного заставили доложить следователю об инциденте. Тот, под прессингом «пострадавшего» Гугуцэ и вопли «свидетелей», все-таки был вынужден оформить задержание и отправить братков в КПЗ на Есенина. Туда же отправился гонец, передавший во все четыре камеры по два здоровенных пакета с едой и куревом. Спокойствие всех обитателей КПЗ было гарантировано. На прощание следователь горячо пожал руки мужественным свидетелям и выразил надежду, что с такими людьми правовое государство будет построено в кратчайшие сроки.

Первый этап операции прошел удачно.

Денис сидел с Парашютистом в кафе прямо у самой Невы, на стрелке Васильевского острова, и смотрел на воду.

— У барыги семья, двое детей, собака, так что сделать ничего там нельзя... — резюмировал собеседник.

— Ты вообще пока о физических методах воздействия не думай, — попросил Рыбаков. — Дело здесь в психологии. Что ваш канал по сути убийства говорит, что в прокуратуре известно?

— Ножом в спину, «пику» не нашли. Повреждений там, синяков — нет, одежда в порядке, изнасилования не было...

— Да-а, какой-то совсем тупой случай. Никаких зацепок...

— Вот именно. Причин ее валить ни у кого нет...

— Это у тех, кого мы знаем. А насколько я понял, известно нам немногое. — Денис задумчиво подбросил на ладони зажигалку. — Сколько времени она там работала?

— Да там еще работы никакой не было. Так, крутились девчонки, протоколы о намерениях подписали, еще ни денег, ни контрактов... Открыться даже не успели, пока только переговоры шли — ну, издательства, модельные агентства, реклама... Я эту девчонку вообще толком не помню, их там десятка четыре было. Да и не мое это дело, я за порядком с бабками смотрел...

— Ну, не станем же мы предполагать, что так эту фирму разорить решили! Логики нет... Опять мы, блин, чего-то не знаем! Он точно ничего не должен был?

— Точно. Там бухгалтер наш...

— Значит, вариант с левачком отпадает. Это уже радует. А как сам барыга, на женский пол падок?

— Дык, как все. Особо чтоб слюни текли, не видел. Но я ж не проверял...

— Стоило бы проверить. Хотя, что сейчас говорить, мы все задним умом крепкие... Тем более что сам барыга явно не резал никого. Ты вспомни, может, кто около офиса крутился, ты ж там часто бывал.

— Типа маньяка?

— Не, братец. Если б это был маньяк, то и одежда была бы порвана, да и убили бы девушку явно не за городом, а где-нибудь на чердаке или в подвале поблизости. У нас с тобой к тому же квалификация не та, чтоб маньяков ловить... Кто там, кроме барыги, еще есть?

— Ну сотрудники, человек десять, девушки, я уже говорил. Так из других агентств приезжали — фотографы, визажисты разные... он собирался широко работать, с размахом...

— Эта категория резать никого не будет. Кто еще? Может, посторонние?

— Конкурсанток много было... На работу приходили устраиваться.

— Никого подозрительных?

— Я сегодня с коммерческим директором говорил, он пацан правильный, братишка младший одного из наших. Он на приеме сидел, со всеми базарил. Нет, говорит, ничего такого...

— Блин, ну не может же быть, что девушку завалили какие-то левые уроды, а барыга на наших гонит! Есть у него интерес, есть! — Рыбаков стукнул кулаком по спинке стула.

— Диня, ты не волнуйся, я вспоминаю.

— Да не волнуюсь я, мы с тобой уже второй час сидим, а толку нет. Мне за ребят обидно, мы-то кофеек попиваем, а они на шконке [49] парятся... Давай по новой. Всех, кого ты уже вспомнил, исключаем, думай о тех, кто случайно появлялся, друзья, приятели. — Рыбаков был редкостной занудой в смысле дела. С одной стороны, это помогало, с другой — частенько бесило окружающих. Денис мог часами ходить по кругу, перемалывая одно и то же — адвокатура многое потеряла в его лице.

Парашютист задумался.

Денис не торопил, разглядывал фасад Зимнего дворца, покачивая ногой. В стекляшке, где готовили кофе и бутерброды, увеличили громкость магнитофона и начался хит сезона «Я хороший мальчик».

— Вырубите этот марш педофилов! — рявкнул Денис.

Из проема появилась голова продавца. Парашютист приподнялся. Звук мгновенно стих.

— Ненавижу этих уродов! — сказал Рыбаков. — Шелупень, особо этот, с бородкой, латинос недоделанный...

Парашютист вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

— Есть! Был один корешок!

— Ну-ка, ну-ка...

— Короче, видел я раз одного типа, не придал значения. Он к барыге заходил, дружок его вроде школьный. С виду зачуханный, приблатненного из себя корчил... Ты как про бородку сказал, я вспомнил — у того тоже чо-то на подбородке торчало. Все по фене [50] пытался и пальчики расставить...

— Хорошо, ты не переживай, Костя, подробно, спокойно, — Денис успокоил возбужденного братка. Воспоминания Парашютиста требовалось баюкать и согревать в ладонях, как бутон розы в холодную зимнюю ночь. — Он сидел, как ты думаешь?

— Нет, точно нет. Может, по пьяни задерживали да в предвариловке [51] нахватался...

— А с пикой бросится?

— Легко. Если кто послабее, точно. И на девчонку может.

— Значит, так, — Денис сцепил пальцы. — Этого корешка надо найти. И срочно. Он это или нет, разбираться нет времени. Он — хорошо, не он — думаем, как его подставить, и параллельно ищем настоящего убийцу. Если он такой энтузиаст зоновской романтики, пусть посидит чуток — для размышлений полезно.

— А чо потом кого-то искать? Из него признанку на раз выбьют...

— Ну, выбить не сложно. А мы что, не люди? Если невиновен, грех большой на себя возьмем. Нельзя так.

— Тоже верно. Куда тебе его привезти?

— Не надо никого никуда возить. Ты говорил, коммерческий — свой парень, вот пусть и узнает адрес и все, что возможно.

— Хорошо. Связь?

— Мне Антон свою трубу отдал. Если я вне зоны, звони Ортопеду, Горынычу или кому еще. Я вообще дома побуду, но в любом случае если куда поеду, то с кем-нибудь из пацанов.

— Договорились, — Парашютист встал и направился к машине.

На самом деле проблема, с которой столкнулась команда и примкнувший к ним Денис, не была решаема столь быстро и легко, как это предлагали резкие Горыныч или Ортопед.

Играть с государством в догонялки, совмещенные с «гасилками», было стратегически неверно. Отсутствие более или менее весомых доказательств по уголовным делам не стоило ровным счетом ничего — следователи старались любыми способами получить признание, а есть «доказуха» или нет — им все едино. Любой гражданин, попавший под подозрение, почти автоматически переквалифицировался в обвиняемого и, если сам, исключительно своими силами, не мог доказать свою правоту, отправлялся по этапу. Создавалось впечатление, что главным, основополагающим принципом российского правосудия является не Уголовный кодекс и Конституция, а гаденькое изречение «нет дыма без огня». Понятие презумпции невиновности воспринималось облеченными властью как разновидность матерного выражения, человек представлялся клеточкой или галочкой в отчете, а люди в целом — абстрактным «населением». Взглянуть на происходящее с противоположной стороны стола следователи и не пытались, считая себя гениями сыска и свою позицию — единственно правильной.

Разумеется, их оппоненты тоже не были безгрешными овечками, но редкие «посадки» кого-нибудь из братвы воспринимались не как справедливое наказание, а как личная месть милиционеров за собственные безграмотность и лень. Тем более что реальных проступков никто не знал, а дикие обвинения высасывались из пальца. Выбить «признанку» — это главное, доказательства вторичны. К сожалению, по-другому большинство работать уже не умело.

Оставшиеся «зубры», «правильные менты», были в исчезающе малом количестве. Их старались завалить душисто-политическими делами, в которых всплывали фамилии крупных чиновников и депутатов Государственной Думы вроде питерского псевдодемократа Рыбаковского или застуканного в баньке с продажными девками бывшего министра юстиции. «Зубры» ломали себе рога и клыки, их унижали в высоких кабинетах, доводили до инфарктов и язвы и потихоньку выживали из системы. Оставшиеся пытались трепыхаться, но, видно, сорт мыла для мытья рук был не тот, и при очередной гигиенической проверке их тоже выгоняли. Хорошо еще, что, помимо «чистых рук», гениальному министру не пришло на ум проверить уровень холодности головы. Интересно, придумали бы холуи специальный градусник или так, по старинке бы меряли? Кто-то из нормальных ментов уходил в частные агентства, кто-то спивался у себя на приусадебном участке.

Новомодные детективные фирмы принимали всех и скоро стали, за редчайшим исключением, заповедниками особых бездарей, тупиц и алкоголиков, не удержавшихся даже на должности постовых. Им не хватало только своего журнала с парадоксальным названием «Милицейская мысль». Прав у них не было никаких, а гонору — дальше некуда. Да и попадались они по собственному скудоумию чаще других, причем всенепременно со своими «ксивами» и пушками, якобы утерянными в последние месяцы службы. Нормальные менты их ненавидели и сотрудничали только за деньги, регулярно впуливая «дезу» и пуская по их следу коллег из соседнего района, у которых образовался завал с раскрываемостью и надо было поднять процент в отчете. «Холмсов» брали, и они, по обыкновению и въевшейся стукаческой привычке, сдавали всех, причем по собственной инициативе, и новоиспеченные «приватизированные мусорки» [52] полным составом своего сыскного бюро отправлялись в Нижний Тагил, в зону номер тринадцать. Там они встречали своих корешей и гармонично вливались в это единственное в России учреждение, где, по мнению большинства населения, ментам самое место.

Садист и Паниковский не по своей воле оказались в ситуации, когда они точно были ни при чем, но их принадлежность к определенному слою населения фактически гарантировала предвзятость следствия и суда. Хотя на суде можно было бы попытаться сломать обвинение, но не было никакой гарантии, что кому-нибудь из них насильно не сожмут в руке нож и не представят отпечатки пальцев как улику. Да и ждать суда года два-три в «Крестах» — дело безрадостное и унылое. На адвокатов надежды не было — те деньги зарабатывают, на судьбу подзащитного им плевать, дело Дмитрия Якубовского это показало. Человека осудили за кражу книг в тысяча девятьсот девяносто четвертом году, «не обратив внимания» на то, что в девяносто первом было возбуждено дело о хищении этих же самых книг против совсем другого человека. Адвокаты Дмитрия, кроме требований ежемесячных выплат, палец о палец не ударили.

Для Паниковского все еще усугублялось тем, что он носил гордую фамилию Клдиашвили, доставшуюся ему от прадеда. Чем ему это грозило, Денис себе представлял очень хорошо — одного его хорошего приятеля, Виталика, избили в отделении только за то, что он при проверке документов предъявил паспорт, где значилось — Жордания и место рождения — Сухуми. Рыбаков знал его много лет, семья Виталика переехала в Питер, когда тому еще года не исполнилось, он всю жизнь прожил здесь, ничем противозаконным не занимался, только работал день и ночь, обеспечивая свою семью. На момент задержания он был абсолютно трезв и шел с работы домой. Спасло Виталия только то, что из-за угрозы проверяющей комиссии из Главка его выбросили на улицу в ту же ночь, а не через трое суток. Жена вытаскивала его с того света почти месяц, слава Богу, Ирина по образованию была врачом. Естественно, никто никаких заявлений в милицию не подавал. О получке, бывшей у Виталия в кармане, можно не говорить — и так все понятно, хорошо, паспорт оставили.

Виталик создал свой магазин, отделал и оснастил его собственными руками. Получить бутылку с бензином в окно от одуревших от своей безнаказанности ментов не хотелось, поэтому он и не вспоминал эту историю. Единственным последствием у Виталия оставались поврежденные почки, что мешало ему достойно выпивать с друзьями.

Как-то раз Денис с Ксенией побывали на его дне рождения, после которого именинник отходил сакральные и трагические девять дней, передвигаясь по квартире со скоростью метр в минуту и беззвучно жалуясь на судьбу. Хотя, если уж быть до конца честным, принятая «на душу» на том празднике жизни доза мгновенно бы убила трех среднестатистических немцев или американцев, про хилых французов и речи нет — десяток «лягушатников» точно бы гикнулся. Наутро Денис не мог даже удержать в руках стакан и непьющая Ксения отпаивала его баночным «джин-тоником».

В общем, как говорят в народе, если наутро с вами не разговаривает жена, то вечер удался.

Глава 6

Люди в голубом

Парашютист позвонил только в восемь вечера. Денис давно был дома, ввел в курс дела жену и не находил себе места, бесконечно курил, пытался смотреть телевизор или читать. Время шло, братаны томились в КПЗ. Возбужденный Адольф, чувствуя напряжение хозяина, тенью шнырял по квартире, хотел помочь кого-нибудь порвать. В общем, вел себя как киллер без работы.

— Нашли, — сообщил Парашютист, — адрес, фото в ментовке с «несгибайки» сняли, телефон...

— Молодцы, — обрадовался Денис. — Когда будешь?.

— Минут через двадцать...

— Жду, — Денис прошелся по комнате.

— Ну что? — спросила Ксения.

— Все есть, даже фотография.

— Давай думать, как можно это использовать... Ты считаешь, это он?

— Не знаю, — Денис потер подбородок. — Ты понимаешь, просто так не убивают. Поговорка у бандитов даже есть — если ты не убивал, то и тебя не убьют. Они почти все этого принципа придерживаются. Есть, конечно, исключения... Но не Олег же с Паниковским! И потом, зачем вообще эту девушку грохнули — ума не приложу.

— А вот такой приблатненный?

— Мог. Психология подростка... Просто так, даже не задумываясь, что делает.

— Просто так ничего не бывает.

— Верно, не бывает, — согласился Денис, — хоть малость какая, а должна быть. Если это он, то я не понимаю, как ему удалось ее в лес заманить. Вот ты, основываясь на женской психологии, зачем могла бы в лес со знакомым пойти?

— Смотря какой знакомый, — Ксения задумалась. — Все это байки про то, что девица, мол, случайно оказалась ночью в лесу. Не бывает так. Нормальный человек сам не попрется куда ни попадя без определенной цели. Если пошла — значит, приключений захотелось. Силой, как я поняла, не тащили, иначе следы бы остались — из этого делаем вывод — знала, с кем и зачем. К примеру, процентов девяносто женщин на изнасилования сами нарываются, думают — пронесет, а потом волосы на себе рвут. И никогда, кстати, в жизни не признаются, как дело реально было.

— В том-то и дело, что там вообще ничего не было.

— Ну и что? Любые такие походы имеют строго определенную цель — выпить вина, переспать, спрятать что-нибудь или посмотреть. Сама девица абсолютно четко знала, зачем идет. Что этим закончится — да, не предполагала...

— Эта история вообще бред... Просто пырнули ножом, и все. Ни мотива, ничего... Единственные подозреваемые — и те Садист с Паниковским. Полный дурдом. Вот ты сказала — девица знала. У нее не спросишь. А кто еще мог знать?

— Скорее всего, только сам убийца. Версии о том, что это кому-то еще сказали, отбрось. Даже если это и так, у вас нет возможности всех опросить. Да и человек, которому это известно, легко может не входить в круг сотрудников фирмы.

— Это да. Всем понятно, что ребята ни при чем. И ментам в том числе. Но барыга-то их обвиняет! А у него в чем интерес?

— Похоже, что боится он...

— Чего?

— Не знаю. Но по твоим словам выходит, что он кого-то покрывает. Ты сейчас об этом не думай. Когда все закончится, вот и решат с бизнесменом... И без тебя, кстати. Тебе, дорогой, нечего лезть туда, где ты ничего не соображаешь. И не дуйся! Ну какой из тебя мститель?

— Это верно, — согласился Денис, — я карлик. На мне только военная форма хорошо сидит...

— Не утрируй. Любой из твоей обожаемой команды в десять раз лучше тебя этому придурку по голове настучит. Ты думать должен. Вы сначала попытайтесь доказать, что тот, кого вы по объявке так круто вычислили, и есть искомый убийца...

— Пика нужна. Тогда начать доказывать можно.

— А если следователю сообщить? Пусть обыск сделает...

— Как же, проведут они. Или адрес перепутают, или не найдут ничего. Для начала я еще объяснить буду должен, откуда у меня сведения, что честный гражданин Вася Иванов якобы хранит нож, которым совершено убийство. Не я ли девицу и подколол, а ножик Васе сунул? В камере месяцок посижу, повспоминаю, а они, вместо того чтобы Васю брать, меня колоть будут, события всякие разные на меня примеривать... С Васей-то возиться надо, а я — вот он, и идти никуда не приходится. Менты — не люди, правильно наш попугай орет. Если бы они действительно любого человека защищали, а так... — Денис грустно махнул рукой, — кто первый сказал, тот и прав...

— Ну есть же нормальные люди. Котовский, к примеру...

— Это единицы. Да и Гурик святой, что ли? Я, видишь ли, не знаю, чем он на работе занят.

— В тебе раздражение говорит, — мягко сказала Ксения. — Гурген хороший мужик, взяток не берет...

— А ему никто и не предлагает. Тоже мне, шишка на ровном месте, майорчик, самое острое оружие — авторучка.

— Ладно, про него еще успеем поговорить. Что вы делать-то собираетесь?

— Пока не решили. Может, хату его подломить [53] и поискать?

— По Садисту соскучился? — улыбнулась жена. — Думаешь, ему там одиноко?

— Ну, не я. Есть люди.

— Это примитивно. Надо его самого заставить нож в руки взять.

— А как заставить? И вообще, даже если это он, то пика давно может быть выброшена. Или утоплена в речке, мало ли что...

— А речка там есть?

— Вроде нет...

— А нож нашли?

— Нет.

— А хорошо искали?

Денис задумался, перебирая в памяти то, что слышал от Парашютиста. Купленный эксперт рассказал все, что знал. Если бы орудие убийства нашли, то он бы его на исследование и получил. Ксения, как обычно, оказалась гораздо проницательнее Дениса. Он не испытывал комплексов по этому поводу, наоборот, всегда радовался, что сумел обаять умную женщину, и гордился этим. Ему хватило и первой жены, и второй — женской глупостью он вполне наелся. Кроме неуверенности в будущем семьи и толпы подружек-идиоток, ничего от жены-дуры ожидать нельзя. Рыбакова умные женщины устраивали более чем.

— Ты знаешь, Ксюш, а ты права. Эксперты — народ дотошный. К тому же туда сам Недоделке выезжал, контролировал. Тело утром нашли, до вечера было время все как следует облазить... Если только действительно искали...

— Если начальник ГУВД приезжал, наверное, нормально искали...

— Будем надеяться. Так, что мы имеем? Ножа нет, унес с собой.

— А какой формы нож?

— Ну, не кухонный точно. Эксперт говорил, что похоже на армейский клинок, причем не наш...

— Если только это опять тот, о ком ты думаешь...

— Да, если... Но, видишь ли, в этой шараге, если нормально рассудить, больше-то и некому. Не вписывается он в остальной коллектив, хоть тресни...

— А если взять ее личных, неизвестных знакомых?

— Ты же сама говорила, что возможностей у нас таких нет. И по времени не выходит, я считал. Никуда она не заезжала, когда ее Олег у метро высадил. Значит, сама поехала на встречу. Для ссоры время надо, а там разрыв — полчаса максимум, ровно, чтобы доехать.

— У нее семья осталась?

— Не знаю...

Ксения походила по кухне взад-вперед.

— У вас есть только один выход — заставить его снова взять в руки нож, довести до этого...

— Времени нет доводить.

— Подожди. У меня есть мысль — что может привести его в бешенство, если он из себя блатного корчит? Что для него самое страшное, что могут подумать окружающие?

Денис открыл рот и секунд на десять застыл.

— Точно! — Он схватил телефон. — Ну, ну, отвечай, где вы бродите?.. Мишель?! Здорово, я это! Слушай внимательно! Кто «Голубой дельфин» на Охте держит?.. Знаешь его?.. Нормально. Сейчас берешь Горыныча, и едете к нему. Скажешь, нужно несколько журналов для голубых, покруче, жесткое порно. Это ты, блин, обалдел!.. Иди сам туда же! Я сейчас Антону позвоню, он вам быстро мозги прочистит... Ну не для братвы же!.. Нет, и не мне. Я, знаешь ли, не увлекаюсь... Короче, объяснишь про пацанов... Уже знают? Тем лучше... Несколько штук, цветных... С возвратом? Нет... Все, давай!.. Стой, еще ксерокс нужен хороший. У кого есть?.. У Гугуцэ? Он сейчас в конторе?.. Звонишь ему, скажи, чтоб сидел на месте... Хоть всю ночь... Я с Парашютистом через час подтянусь туда... Давай, Мишель, действуй, я в тебя верю...

— Думаю, нож он точно возьмет, — Ксения давно понимала по отдельным фразам, что хотел сделать муж, — ты только сам не втянись, говорят, очень завлекает...

— Иди ты, — беззлобно вздохнул Денис, — Адольфа вон поподкалывай, а то он все подушку на диване обхаживает, пристраивается.

Раздался звонок в дверь. Нашпигованный информацией Парашютист наконец прибыл.

* * *

Альберт Шорин всегда ходил с ножом. Выкидуха [54] была классная, вымененная у пьяного негра на бутылку водки. Правда, выпить черный ее не успел — жадный Шорин, угрожая все той же выкидухой, отобрал бутылку обратно. Многочисленные клейма украшали клинок, по блестящей стали змеилось углубление кровостока. С ножом в кармане он чувствовал себя крутым мужиком.

На самом деле Альберт представлял собой мутноглазого ублюдка с тяжелой алкоголической наследственностью, бывшего комсорга класса, бывшего комсорга курса в институте, всеми силами старающегося произвести впечатление уголовника. Такая дикая несовместимость могла получиться только от употребления несколькими поколениями предков политуры и других лакокрасочных изделий.

Катерину он знал еще по школе, училась она в параллельном классе и на Альберта внимания не обращала. Как и он на нее. В то время его больше интересовал клей «Момент» и дешевый вермут.

Увидев Катю в конторе бывшего райкомовского инструктора, выпускника все той же школы, Шорин решил, что в зависимом положении она ему не откажет, все-таки на работу устроилась, а сейчас с этим не просто. Но Катя вежливо покивала и все. Тогда он и придумал «выезд на натуру» для съемок на природе, якобы у озера. Катя, принимавшая его за сотрудника фирмы, спокойно согласилась. И хотя понимала, что Шорин, не отличающий объектива от штатива, в принципе приглашает ее для другой цели, не возразила — ей было приятно внимание и просто интересно, что будет на этот раз. Она очень любила изображать недоступную красавицу, игра ее забавляла.

Убивать ее Альберт не хотел.

Просто, когда они шли по тропинке, Катерина со смешком вспомнила, как Альберта в десятом классе отловили в школьном туалете с полиэтиленовым мешком на голове, ничего не соображавшего от дихлофоса. Тогда Шорин вынул нож и бездумно засадил клинок ей под лопатку на полную длину.

Без затей, чтоб заткнулась.

* * *

Денис с Парашютистом сидели в офисе Гугуцэ и ждали «порногонцов», как их окрестил склонный к метафорам Антифашист. Гугуцэ угощал друзей турецким кофе, который лично готовил на специальном агрегате, и уже во второй раз послал секретаршу за кексами. На улице давно стемнело, лампы освещали шикарный интерьер кабинета и сверкающую белизной аппаратуру. Гугуцэ составило больших трудов собрать воедино, помимо оргтехники, еще и белый телевизор с видиком, и благородный белоснежный музыкальный центр «Сан-Сук». Ему предлагали укомплектоваться в фирме «Бэнг унд Олуфсон» [55], но что-то там не приглянулось в дизайне. Да и кнопок на пультах было слишком много, не разберешься.

Гугуцэ был эстет.

Разговор шел о напитках.

— ...Я, когда в Минводах был, местный «Спотыкач» попробовал — вот это вещь, скажу я вам! — Антифашист возбужденно размахивал руками. — Захотел линию в Питер завезти. Ну, загрузили, доставили барыге одному, установили в ангаре. Все официально, я, блин, ленточку разрезал... Кнопку нажал, жду. Минуту жду, две — и ничего! Ваще! Колеса крутятся, лента едет — и голяк! Представляете, блин! Инженер побежал, техники — ну, стоим, ждем. Вдруг кто-то с краю ка-ак заорет! Народ в стороны рванул — ну, блин, вижу, лужа красная из-под линии ползет! Тут инженер прибегает, линию, кричит, вверх ногами поставили! Ваще труба! Народ за животы держится, я, как гаишник на Пушкинской, одинокий и обгаженный [56].

— И что? — Денис взял сигару из ящика, покрутил и сунул в карман. Потом взял еще одну.

— Да ничего. Техники поддатые были, ну, чертеж перепутали...

— Это бывает, — протянул Денис. — А линию куда дели?

— Циолковскому отдал...

Рыбаков хрюкнул.

— То-то весь Питер от водочки Циолковского спотыкается.

— А я импорт предпочитаю, — заявил Парашютист, — хоть не отравят. Наши барыги почти всю водку в гаражах делают... Потом неделю башка трещит...

— Это смотря сколько выпить, — со знанием дела сказал Антифашист, — и импорт дерьмо бывает. Я, помню, в «Осине» [57] взял «Смирновскую» и «Цитрон», пока в «Дюнах» сидел, братанов ждал, пообедал и не заметил, как выкушал. Потом, говорят, вместо двери в окно вышел и на газон. Утром проснулся, башка болит, блин, весь в грязи, в траве какой-то...

— Какой этаж? — спросил Гугуцэ.

— Вроде второй... Или третий, не помню.

— Этаж тут ни при чем, — серьезно заметил Денис, — ты просто намешал, надо было один сорт пить...

— Да уж, чистая всегда лучше, — согласился Парашютист. — Вон, Толик-Нефтяник тоже обязательно одну и ту же покупает...

— Кстати, а у него как дела? — поинтересовался Денис.

— В общем, нормально, — Гугуцэ разлил всем еще кофе, — пока только со свидетелями не решил. Он их главному рыло начистил, а они его прокляли. Сейчас у Толяна шаман живет, от проклятий оберегает...

— Ого, а зачем шаман?

— А-а, это он где-то узнал, что магия чукчей и эскимосов чуть ли не самая крутая в мире, — Гугуцэ нажал кнопку пульта. «Сан-Суи» ожил, и кабинет наполнили мягкие звуки «кантри», — сначала хотел жреца вуду с Таити выписать...

— С Гаити, — поправил Денис.

— Да, с Гаити... Вечно, блин, путаю...

— Ты, главное, не перепутай, когда отдохнуть соберешься. А то получим обратно зомби. Чего жрец-то не поехал?

— Ребята лоханулись. Ну, жарко, солнце, они темные очки нацепили и в деревню жреца на джипе открытом ворвались. На военном, другого не было... Жители и удрали — подумали, Дювалье [58] вернулся...

— Да уж, папаша Док шутить не любил. Ну наши дают, кто ж их надоумил на Гаити тонтон-макутами наряжаться?

— Фильм какой-то вспомнили. Ну, и для уважухи большей приоделись — все чики-чики, костюмчики черные, рубашечки белые, очки, как у Терминатора...

— Ага, люди в черном, — Денис хихикнул, — жреца небось до сих пор в джунглях поймать не могут.

— Не знаю...

В кабинет зашла секретарь.

— Там к вам пришли, — доложила она шепотом, — странные какие-то...

На пороге появились Ортопед с Горынычем. Ортопед прижимал к груди стопку журналов, один взгляд на которые рассеивал любые сомнения в сексуальной ориентации Мишеля. Горыныч нес объемистый пакет с не менее откровенной картинкой.

— Зачем столько? — удивился Денис.

— Сами дали, — объяснил Ортопед, — даже бить никого не пришлось. Хоттабыч их директору позвонил, мы приехали, все уже собрано было, — он кивнул на пакет, — а это нам в зале подарили — нормальные ребята, кстати, без понтов...

— Понравились, значит, — поднял брови Денис. — Вы только туда не зачастите, они по-другому поймут... Страницы рвать можно?

— Да, без базара, они сказали — возвращать не надо, у них много. Если не хватит, еще дадут...

— Вот что значит грамотная пропаганда, — заявил Рыбаков. — Уважаю, ребята профессионально работают.

— Когда закончим, на помойку надо вынести, — сказал Гугуцэ, — мне только этого в офисе не хватает...

— А что, не хочешь на досуге полистать?

Гугуцэ фыркнул и скривился. Совместными усилиями выбрали два десятка наиболее мерзких изображений, подходящих по формату. Фотографию объекта увеличили до нужного размера и вырезали голову. Ксерокс был очень качественный, плакаты выходили что надо. Денис и Гугуцэ занялись копированием. Дело требовало большой аккуратности — необходимо было точно вкладывать фото на место головы «пассива».

Сцена напоминала бы типографию революционной газеты, если бы не бордовый пиджак Гугуцэ и не содержание листовок. Сделали тридцать плакатов, получилось очень впечатляюще.

Ортопед с Горынычем поволокли ненужные журналы на помойку, где в темноте устроили мрачную драку с бомжами, возмутившимися содержанием доставленной им «на дом» литературы.

— Клей привезли? — спросил Денис у грубо ругающегося Горыныча — тому выдавили на спину пакет старого кефира и огрели ручкой от метлы. Дернувшись за обидчиком, он споткнулся, упал и не смог сграбастать наглеца, о чем очень переживал.

— В машине...

— Тогда все, двигаем.

* * *

Альберт Шорин, насвистывая, вышел из квартиры и застыл. На лестничной площадке стены были украшены яркими и выразительными плакатами, изображавшими его самого в позиции, представить которую можно было только в страшном сне. Да и то не в каждом. Он резко обернулся и узрел на своей двери табличку «Петушатник. Вход свободный». Шорин закрыл глаза и прислонился к стене. Через полминуты он очнулся и попытался лезвием подцепить один из плакатов. Тот сидел мертво — Денис, рассекавший ночью по подъезду, как неугомонный агитатор КПРФ перед выборами в Думу, клея не пожалел. Сверху хлопнула дверь и кто-то вызвал лифт. Шорину ударила в голову серая муть. Он должен был отомстить, не важно кому, ткнуть ножом первого попавшегося прохожего и заглушить в себе корежащие душу переживания. Вылетев из парадного, он наткнулся на внимательный взгляд невзрачного мужичонки в майке и затрапезных синих тренировочных штанах с пузырями на коленях, сидевшего с бутылкой пива на скамейке — деревья во дворе пестрели плакатами с тем же сюжетом.

— Тю, голубец! — весело сказал мужичонка. — Чо такой возбужденный? Муж ночевать не пришел?

Судя по батарее пустой посуды, этот ранний пьяница был давно навеселе. Шорин с захлебывающимся клокочущим матом налетел на него и внезапно оказался на земле. Из носа капало, осколки передних зубов впились в язык. Он нащупал выпавший нож и снова вскочил. «Алкоголик» поманил Альберта рукой.

Сидящие поодаль в джипе Денис и Ортопед переглянулись.

— Он, скотина, — сказал Ортопед.

— Похоже. Главное, чтоб Антоха его не убил...

Если бы Шорин знал, что драться ему придется с двухкратным Олимпийским чемпионом по боксу, а вокруг его дома в этот момент стоит пять машин с полными «экипажами», он, скорее всего, сам бы вскрыл себе вены.

Бой подходил к концу.

Альберт «плыл», давно выронив нож и потеряв ориентацию в пространстве и времени. Антон отточенными ударами превращал его в отбивную, не давая даже упасть. Денис вышел из машины и, подойдя к Антону, положил ему руку на плечо.

— Хватит, — сказал он. — Пика, вон она. Сейчас менты приедут...

Шорин рухнул на асфальт. Антон грустно посмотрел Денису в глаза.

— Понимаю, — вздохнул Рыбаков, — но нельзя его мочить...

Антон пнул упавшее тело и пошел к своему белому пятисотому «мерседесу». Из другой машины выпал одетый точно так же настоящий местный пьяница, бывший актер, и занял место Антона на скамейке.

Денис вернулся в джип.

— Молодец, Антон, — прокомментировал Ортопед, — сам ублюдка урыл...

— Кто ж спорит? Антон мужчина, — устало согласился Денис. — А что делать было? Во всей команде только он нормально и выглядит. Вы же все гориллы... Я бы мог пойти, но я драться не умею, он бы меня точно пикой пропорол. А потом у нас гарантии не было, что этот козел с железкой выйдет.

Во двор вкатился желтый уазик, из него высыпали три «шинели», осмотрели тело и стали слушать возбужденного актера. На сходство лежащего с лицом на плакатах никто внимания не обратил: во-первых, понятие «лицо» было несколько деформировано, а во-вторых — в наше время какой только гадости вокруг не понавешают.

— Да он кричал, что меня на куски порежет, — экспрессивно вопил актер, отрабатывая гонорар, — что девчонку какую-то три дня назад порезал! А я что? Сижу на скамеечке, выпиваю, не запрещено! А он как прыгнет! И ножом меня хотел! Я борьбой занимался, вот и скрутил... Хорошо, вы быстро приехали!

— Это наша работа — людей защищать! — провозгласил один из патрульных, зараженный аффектацией актера.

— Конечно! Наша милиция нас бережет... — Актер поперхнулся, чуть не продолжив фразу, вторая часть которой была зело неприличной. — Я этого мироеда давно запомнил. Намедни сижу на лавочке, он идет, руки в крови, глаза сверкают! Страсть! Сразу видно, убил кого-то!

Стражи порядка внимали.

Задержание убийцы означало премию и грело душу. Избитого Шорина кинули в «собачник» УАЗа, нож сунули во взятый у предусмотрительного актера полиэтиленовый мешочек.

— Вы не откажетесь проехать с нами для получения подробных объяснений и снятия официального протокола? — вежливо спросил старший наряда.

Не привыкший к такому обращению актер поразился, но взял себя в руки.

— Извольте, с превеликим удовольствием! — На секунду он картинно застыл, любуясь собой со стороны, и полез в машину.

— Клоун, — резюмировал Денис. — Не подведет?

— Точно не подведет, — сказал с заднего сиденья Парашютист.

Он лично договаривался с актером и вручил ему пятьсот тысяч, треть гонорара. За такие деньги безработный служитель муз был готов сам заколоть Шорина шпагой, облачившись в костюм Гамлета. На халтуре за месяц он зарабатывал едва ли пятую часть предложенной суммы.

— Теперь будем ждать информацию от Тулипова эксперта и этого доморощенного Чехова [59], — Денис закурил.

— Какого Чехова? — не понял Ортопед.

— Это я так, к слову. Актер такой был. Поехали к Гугуцэ...

* * *

Задержанные граждане Левашов и Клдиашвили развлекались.

В КПЗ, в нарушение всех законов, книг и газет не было, оставалось проводить время в интеллектуальных беседах — обсуждаемые с сокамерниками физиономические особенности сотрудников «каталажки» и их взаимосвязь с мыслительным потенциалом вызывали приступы дикого хохота. Начитанный Садист дошел даже до определения «отрицательный коэффициент умственного развития», взяв в качестве примера несчастного сержанта-охранника, вынужденного слушать все это.

Что ж, раз решил пойти в милицию, будь готов к тяготам и лишениям службы, после раздумий решил сержант.

* * *

— Еще кофе? — улыбнулась любезная Любочка.

— А легко, — согласился Денис.

Он сидел в приемной офиса Гугуцэ на мягчайшем кожаном диване, стоившем больше, чем вся обстановка в их с Ксенией квартире, и беседовал с Любочкой, секретарем фирмы.

Из-за двери кабинета доносились неразборчивые выкрики — там распекали провинившегося оптовика. Денис специально не пошел в кабинет — присутствовать на деловых встречах ему было малоинтересно — меньше знаешь, лучше спишь. С пришедшим под конвоем двух «узи» [60] торговцем разбирались почти час.

— Я вот, когда был в Каракасе, — рассказывал Денис о своей поездке в Венесуэлу, — зашел там в так называемый «Золотой Центр». Это домина такой громадный, прямо в центре города, этажей тридцать, и там только магазины по ювелирке. Ну, побродил немного, в лавочку одну зашел, вижу — «Джонни Крокко» написано, я про его магазинчик в какой-то нашей передаче репортаж видел. У него состояние несколько миллионов долларов, мастерские свои гранильные, прииски — а он без работы не может, сам за прилавком стоит...

«Я тебя, урод, научу работать!» — донеслось из-за двери.

— Грубые люди, кошмар какой-то, — Денис на секунду отвлекся. Любочка прыснула. — Я ему так и сказал, что зашел посмотреть, мол, по телевизору видел. Он меня вином напоил, созвал соседей всех — человек из России приехал, вот, специально в магазин зашел. Печатку подарил, с изумрудом, так меня на таможне прихватили — я с собой пятьсот долларов вез, а она две тысячи стоит... Хорошо, из аэропорта ему позвонили, он подтвердил.

Из кабинета раздался грохот и крик Гугуцэ — «Я тебе покажу подтверждение!».

Любочка опять прыснула и отвернулась.

— А я видела очень красивые украшения, — после паузы сказала она, — в Москве. Я с одним бизнесменом из Германии ездила контракт заключать как переводчик. И вот там, в гостинице, случайно Джуну увидела. На ней такое шикарное ожерелье было... Говорят, его ей сам Брежнев подарил...

— Кому? Джуне? Да окстись, Любочка, откуда такие сведения?

— Ну она же сама по телевизору рассказывала, и писали, что ее с начала семидесятых в Москву перевезли, в Кремль.

— Зачем?

— Членов правительства лечить, — Любочка смутилась. — Я глупости говорю, да?

— Да нет, что ты. Просто информация, которую с экрана выдают, мягко говоря, не совсем соответствует действительности...

— А зачем она сама врет? — наивно спросила Любочка.

— Не знаю, — Денис пожал плечами, — для престижа... Она ж просто официанткой в «Иверии» была, это гостиница такая в Тбилиси, на картишках с подружками гадала, и все. Ни в какую Москву ее никто не звал, она попала туда уже в перестройку — просто теща моя в Тбилиси жила до восьмидесятого года, так все ж у нее на глазах было. И Джуну она прекрасно знает, и кофе в «Метро», это ресторанчик возле «Иверии», сто раз пила... Нравится тетке выпендриваться, пусть... Если есть дураки, которые ее слушают, ну и славно...

— А способности ее?

— Ой, да нет там ничего. Просто понты дешевые. Глоба, Давиташвили, Левшинов, Коновалов — одного поля ягоды. Один про астрологию какую-то ерунду несет, другая титулы раздает — смешно, право... Джуна, по своему происхождению, единственный титул этим лохам дать может — «младший помощник чабана». А тут графы, герцоги, маркизы, хорошо еще великих князей не назначает. Хотя с нее станется. Киркорова с Пугачихой графьями сделала, «фанеру» им перед концертом заряжает... Потешное дворянство! А саму Джуну я недавно по тёлику видел, интервью у нее брали — так ведь типичнейшая истеричка, малограмотная, на корреспондента наорала, выгнала.

«Ты мне тут не гони!» — опять завопил Гугуцэ.

— Они что, подслушивают? — деланно удивился Денис. — Третий раз уже в разговор встревают, как специально...

— Это фразы стандартные, — Любочка пожала плечами, — к любому случаю в жизни подходят...

Договорить она не успела. В приемную ворвался возбужденный Горыныч.

— Тулип звонил! Все пучком! Раскололи урода! — задыхаясь, заорал он.

Любочка встала, чтобы доложить о прибытии господина Колесникова, но Горыныч пробежал через комнату. Денис не успел увернуться и был вмят в диван переполненным эмоциями «шкафом». Двери кабинета с грохотом распахнулись, явив взору Ортопеда, Глюка и красного Гугуцэ.

— Пика та, все в цвет! — снова прокричал Горыныч, тряся Дениса. Кофе выплеснулся на брюки. — Антон уже в курсе!

Рыбаков чуть не оглох.

Горыныча вежливо оторвали от Дениса и усадили в кресло. Любочка дала тряпку и налила новую чашку.

— Урод раскололся! — бросил клич Горыныч.

— Стоп, Даня, — попросил Гугуцэ, — ты не на митинге с Ортопедом. Кончай лозунгами говорить.

— Ну, в общем, в ментовке этот козел поплыл, те прокурорских вызвали... Пику примерили — совпадает, следак уже обвинение пишет... Все как в аптеке. Шекспира нашего в ментовке даже водкой напоили, сам начальник ему огурчик поднес закусить, чтоб лучше рассказывал. — Он дома уже, к нему Парашютист рванул, бабки отдать, заслужил. Ну и расспросить подробно... Говорит, за это его менты пообещали вообще больше не трогать, главное, чтоб из района не уходил, на их территории пьяным сколько хошь может быть, не заберут...

— Помогли человеку, — сказал Денис, — теперь он у них вроде талисмана будет...

— Точно... Надо ехать братанов забирать.

— Адвоката надо. Может, Фельдмана возьмем? — предложил Глюк.

— Давай. Ты как, Динь?

— Я — пас. Спать хочу. Вы и без меня справитесь.

Выспаться Денису не дали.

Бесконечно трезвонил телефон, он плюнул на отдых, взял Адольфа и отправился на ближайшее озеро. Там было безлюдно и можно было спустить четвероногого друга с поводка.

Глава 7

Каждому овощу свой пестицид

Приключения начались на подходе к дому. «А як же без них!» — потом зло думал Денис. Он лениво топал вдоль кустов, обдумывая дела на завтрашний день. Искупавшийся Адольф мирно трусил рядом, но вдруг сделал стойку и натянул поводок.

— Тихо, щас с нами поедешь, — произнес кто-то свистящим шепотом.

Денис обернулся, но сзади никого не было. «Бросать надо эти занятия, вот уже голоса мерещатся», — решил Рыбаков.

— Никшни, шалава, тебе сказано, — опять вступил голос. Адольф чмокнул, что означало раздражение. Обращались явно не к Денису. Он вгляделся в кустарник и увидел какие-то спины. Что там происходило, было неясно, листья перекрывали обзор.

— Ща вякнешь, домой живая не вернешься, — просипела одна из спин. Денис огляделся, но свидетелей не было, только метрах в ста стояла «девятка». Низкие лучи вечернего солнца пробивали салон насквозь, в машине никого не было.

Вообще-то с этой стороны дома находились только технические входы, пройти к квартирам было нельзя, да и других автомобилей не было. Дальше располагался пустырь.

Адольф переступил с ноги на ногу, шерсть на крестце и холке приподнялась, хвост изогнулся и занял угрожающую «скорпионью» позицию. Броска можно было ждать в любую секунду — в случае опасности боевые собаки атакуют без команды, как и все остальные служебные породы. Только те лают, а эти молчат. Денис потянул поводок и взялся за карабин ошейника — неожиданный рывок питбуля легко вырывает руку из плечевого сустава. Одна из спин отодвинулась, и Рыбаков увидел молоденькую девчушку, стоящую у стены. Адольф чуть отступил назад, Денис отсоединил карабин и сделал шаг в сторону. Кричать что-то или требовать немедленно прекратить это безобразие было глупо. В тот же момент сухопутный родственник белой акулы рванулся вперед.

Темно-рыжая торпеда скользящим движением обогнула куст и впилась в ногу ближайшего, немного ниже колена. Сила инерции занесла пса, он даже пролетел по воздуху, отрывая мясо противника от костей.

Дикий вопль шарахнул в небо, увлекаемая массой вцепившейся собаки жертва опрокинулась и с глухим стуком врезалась головой в стену дома.

Зрелище атакующего питбуля способно вызвать нервный срыв у человека со слабой психикой — нагнетаемая невероятным напором кровь раздувает мышцы в выступающие ромбы и делает пса похожим на низкорослого робота-убийцу. Вставшая по всей спине шерсть визуально увеличивает собаку вдвое, а пасть, открытая почти на сто восемьдесят градусов, обнажает жуткие пилы коренных зубов. Вот они-то, вопреки всеобщему мнению, и служат у собак основным оружием, а отнюдь не клыки, используемые для захвата и удержания жертвы. Коренными зубами «бойцы» способны раскрошить берцовую кость, превратив ее в месиво осколков. Мощные когти, доставшиеся от норовых [61] предков, сдирают клочья кожи вместе с одеждой, а хвост служит рулем — собака в прыжке способна немного менять траекторию полета.

Адольф перемахнул через упавшего и, проскочив под вытянутой рукой второго дегенерата, сомкнул челюсти на его колене. На руки, сумки и другие предметы он внимания не обращал, приученный для начала оторвать противнику ногу и обездвижить. Раздался хруст, питбуль дернул головой и вырвал часть коленной чашечки. Раненый согнулся пополам, беззвучно открыв рот.

Адольф воспринял это как редкую наглость объекта, посмевшего открыть пасть для укуса, и яростно впился в нижнюю челюсть противника, мгновенно сокрушив ее и вбив вырывающийся крик обратно в глотку. «Наглец» изломанной куклой рухнул под куст. Пес развернулся, взрыв когтями землю.

Денис вдруг понял, что, если девчушка сейчас побежит или сделает резкое движение, бравый питомец будет вынужден атаковать и ее, и с воплем ломанулся через кусты. Рыжий «Фреди Крюгер» на секунду отвлекся и был схвачен за холку. Времени надевать карабин на кольцо ошейника не было, поэтому пришлось просто захлестнуть поводок на шее неутомимого бойца. Адольф дернулся, но, осознав, что драка закончилась, стал независимо смотреть в сторону. Он, конечно, думал, что сумел усыпить бдительность хозяина, и буквально через секунду снова попытался рвануться в бой, но Денис знал эту пакостную привычку питомца и был настороже.

Девчушка статуей неподвижно застыла у стены.

Хозяин «убивца» мысленно выразил надежду, что лежащие в крови тела не являются ее родственниками, прибывшими вернуть загулявшее чадо в лоно семьи, и поблагодарил Бога за то, что тот не оснастил питбулей в придачу к зубам еще и огнестрельным оружием.

Денис аккуратно поманил девушку и показал в сторону дороги — иди, мол, отсюда. Та послушно кивнула и медленно пошла прочь. Денис перевел дыхание, пристегнул поводок и поволок сопротивляющегося Адольфа на тропинку. Надо было срочно сматывать удочки, еще разборок с милицией не хватает — у первого упавшего был явно расколот череп, и он был подозрительно недвижим.

«Неизвестный герой, блин!» — охарактеризовал себя Денис, направляясь трусцой через парк. Хорошо еще, что бойня произошла не совсем рядом с домом, где Денис и Ксения снимали квартиру, а в соседнем микрорайоне. Опознания он не боялся — кусты были густые, и выглянувшие жильцы ничего рассмотреть не могли.

Добравшись до дома, Денис вспомнил о машине напавших на девчушку ублюдков и позвонил Мишке-Цыгану, намекнув, где стоит белая «девятка», которую вряд ли хватятся ближайшие пару недель. Но предупредил, что неподалеку могут крутиться менты. Мишку такие мелочи не смущали, он как раз сидел без денег и очень благодарил, обещая в ближайшие дни завести долларов пятьсот за наводку. Вот только разберет и продаст «девятку» по частям. Зная Цыганенка как большого мастера по части экспроприации личного автотранспорта, Рыбаков не сомневался, что уже через час «девятка» растворится, как флакон «Шипра» в глотке похмельного бомжа, и даже воспоминания о ней не будут тревожить тихую благодать летнего вечера.

Раз, правда, Мишке не повезло — патрульный наряд Петрофадского района налетел в тот момент, когда он угонял «Волгу» прокурора того же района. За это он отсидел, но никто же не совершенен. Хотя к этому надо стремиться.

* * *

Уголовное дело за номером 466627, возбужденное по факту нанесения тяжких телесных повреждений, приведших к смерти одного и помещению в психиатрический диспансер после ампутации ноги другого потерпевшего, было отдано в производство следователю девятнадцатого отделения милиции старшему лейтенанту Александру Александровичу Яичко по кличке «Глухаридзе». Прозванный так коллегами, Сан Саныч являл собою нелепое существо на кривых ножках, с огромным, вечно хлюпающим носом и пустыми глазами навыкат, напоминающее злой шарж на Надежду Константиновну Крупскую. Он проваливал все поручаемые ему дела, говорили, что как-то раз Яичко отпустил пойманного с поличным карманника, перепутав паспорта на столе, задержал свидетеля и до глубокой ночи с упорством взбесившегося олигофрена пытался его «расколоть», угрожая «застрелить при попытке к бегству». Было крупное разбирательство, следователю влепили частичное служебное несоответствие, но оставили на службе — людей не хватало. Другое дело, если бы он не был «чернушником» и реально работал, не давая преступникам спуску, — вылетел бы в два счета без выходного пособия, а так ничего — отчеты он подавал начальству вовремя, дела переводил в разряд «глухих» и на общем фоне не выделялся.

К тому же он сильно пил и ездил на работу на красном «Москвиче-пикапе», который, по мнению язвительных сотрудников следственного отдела, купил, чтобы возить свою печень, не вмещающуюся в обычный седан. Но тогда было непонятно, почему его покровитель начальник отдела Думбалов не приобретает прицеп к своей «Волге».

Уголовное дело старлей воспринял с пьяным энтузиазмом, выдвинул экзотическую версию о «крысе-мутанте», появившейся из мрачных глубин городской канализации, и даже съездил в Гатчину, чтобы допросить съехавшего с катушек «терпилу» [62].

Оттуда он вернулся еще более одухотворенный, восприняв бредовые выкрики пациента дурдома за особенно ценные сведения, и начал искать сбежавшего из зоопарка леопарда-людоеда, параллельно обогатившись кличкой «Кошкодав».

Безумства Яичко продолжались полтора дня.

Потом он отравился «левой» водкой и на неделю слег. По совету жены он пробовал закодироваться, но могучий «следственно-аналитический» мозг напрочь отказывался воспринимать команды экстрасенса, занятый размышлениями о преимуществах крепких напитков над слабыми и предвкушением сладостной мести бабке, продавшей ему у метро злополучную бутылку. «Глухаридзе» хотел привлечь ее за «нападение на сотрудника милиции при исполнении». Когда пассы «дохтура» ему надоели, он встал и ушел, пообещав вместо оплаты посадить в камеру удивленного его непробиваемостью лекаря.

Вернувшись на работу, старлей к поискам хищников охладел, забросил дело в сейф, привычно приостановив его «за болезнью обвиняемого», и, поставив очередной личный рекорд глупости, вплотную занялся поисками бабки, пытаясь мобилизовать на это весь личный состав отделения. Тем более что начальник следственного отдела увлекся торговлей лесом со знакомыми коммерсантами, сутками пропадал на окрестных складах и на работу смотрел сквозь пальцы.

Единственным осложнением было то, что «Глухаридзе» напрочь не помнил, как выглядит эта бабка. Ибо он приобретал «продукт», фактически стоя на карачках с дипломатом в зубах. Поэтому сначала он дал ориентировку своему другу, оперативнику Скрипочке, искать «двухметровую верзилу». Верный Скрипочка доложил, что таких не обнаруживается. Яичко расширил границы возможного внешнего вида бабки, исключив гренадерский рост.

Розыскные мероприятия привели к тому, что измученные настырными сотрудниками торговки перекочевали в другое место, а коллеги из патрульно-постовой службы выразили неудовольствие разгоном привычного места «сбора податей». Яичко пообещал все исправить и в тот же вечер приехал на новое место торговли, громко требуя «откочевать обратно», за что получил в глаз от патрульных соседнего участка, под чьим протекторатом находилась эта территория.

Методы ведения конкурентной борьбы следователю не понравились, и он снова запил.

* * *

В ожидании Антона Денис сидел с Ортопедом в офисе и просвещал того на исторические темы.

— Как показал опыт, пятьсот бандитов, имеющих сто миллионов золотом, могут сделать с любой страной все что угодно, — подвел итог событиям начала века Рыбаков.

— А народ?

— Что — народ? — Денис ложечкой размешал сахар в кофе. — Народу по фигу. Грабь награбленное. Вот и все...

— А зачем царя завалили? — Ортопед любил вдаваться в тонкости политических процессов. — Ведь эта буржуазная революция уже была, надо было Временное правительство мочить, а не царя.

— Это ты, Мишель, грамотно подметил. Я сам в этом деле не могу разобраться — все это басни про то, что в Свердловск царя отправили, чтоб белым не отдать. Не взяли бы они Москву, дураку ясно... И Ленин это прекрасно понимал. Из него тоже нечего идиота делать. Понятно, что пешка он был, но книжонки интересные писал. Другое дело, что установка его экономическая подвела, он все на Маркса опирался, а зря — когда Карлуша свою систему строил, в мире еще теории множеств не существовало. Это математическая система такая, — пояснил Денис, — так вот, надо было по ней работать, как весь остальной мир, а то у нас в экономике пять и четыре все восемь выходит.

Ортопед задумался — видимо, считал.

— Так совсем нельзя, — продолжил Рыбаков. — Если весь мир по одной модели свои товарно-денежные отношения строит, а мы — по другой, то прогорим мы, а не мир... Ленин это понял, поэтому и НЭП ввел, жаль, что ненадолго... А с царем кретинизм получается. Ни Ленин, ни остальные такого приказа не отдавали, местные партийцы по собственной инициативе не действовали. Более того, в Свердловск его из Москвы отправили, считай, прям белым в пасть, они ж наступали там. Да и если б порешить вздумали, то уж точно тайно. А так сплошной бардак — те кости или не те, цесаревича не нашли, с одной принцессой ни черта не ясно, экспертизы то одно показывают, то другое...

— Их же в кислоту вроде бросили.

— А ты знаешь, сколько кислоты в таком случае надо? Цистерну, тонн тридцать, — а там бочка жалкая, двести литров, причем серной... Если бы каустик или соляную. Да и времени сколько надо. А так фикция получается. А Алексей? Он-то куда делся? Все вопли о том, что, типа, не достреляли, бред собачий — у него ж гемофилия была, он от любой царапины умереть мог... Мне лично кажется, что царскую семью этот дебил Юровский со своими краснозадыми соратничками просто ради грабежа мочканул. Там непонятка, куда фамильные драгоценности делись.

— Много? — озабоченно спросил Ортопед.

— Нам бы хватило... Только ты, Мишель, плюнь на это, там и до нас искали. Да и свидетели давно в могиле.

— Все?

— А ты что, с паяльником бы к ним явился?

Ортопед надулся. Денис попал в цель.

— Поспрошать все равно можно было бы...

— Не, Мишель, никак. Они до нашего рождения померли. Вообще, может, и лежат где-то драгоценности, ждут... Но вряд ли. И с наследником обязательно бы всплыло, если б он выжил. Мне кажется, там все было элементарно просто — организованная преступная группа, ну, вроде вас с Горынычем, замочила богатеньких Буратин чисто ради лавэ...

— Мы бы не стали, — серьезно сказал Ортопед.

— Ну, не вы, кто другой. Беспредельщиков, что ли, мало? Долю малую старшому своему отправили, Дзержинскому или Менжинскому, и все дела. Вот тебе и политическое дело. Разбой, отягощенный убийством, корыстные побуждения — и точка. Вышак с конфискацией. Тема закрыта. Ну, как тебе?

— Легко может быть, — согласился Ортопед, — отморозков таких навалом. Иногда вообще за сто баксов глушат.

— Беда наша в том, — вздохнул Денис, — что мы в любом мелком дельце, где замешан кто-то из известных людей, сразу ищем какую-нибудь подоплеку, раздуваем что-то грандиозное... Но люди-то одни и те же — что грузчик, что Президент. И если дурак, то на любой работе глупости делать будешь... Возьмем, к примеру, эту идиотскую коробку с баксами, о ней опять по телевизору вопят. Помнишь, которую из Госдумы пытались вынести?

Ортопед положил ноги на столик и кивнул.

— Этих двух ненормальных знаешь, почему взяли? Они бабки в коробку из-под ксерокса засунули, ну, охрана их и стопорнула, думали, ксерокс воруют... Ну не кретины! Ты бы смог пятьсот тысяч на себе вынести, распихать куда-нибудь?

— Без базара, это ж немного, — прикинул Ортопед.

— И я бы смог, и любой из наших. А эти — нет. У меня такое впечатление, что в госструктурах какой-то умственный ценз есть — читать умеешь — проходи, можешь прочитанное без ошибок изложить — все, дорога закрыта... Кладбище талантов. Мысли вообще выражать не умеют, одного Жириновского слушать интересно, и немудрено — два высших образования, не на бумажке, а по жизни, команду классную себе подобрал. Тоже, конечно, не сахар, но хоть понятно, что мужик хочет. Программа конкретная, соком снайперски брызгается... А остальные... Генералы особенно. Скалоденты местечковые... Я с одним таким говорил — так он мне рассказал, что с двумя «полканами», типа, изобретение сделали — танковый мотор с КПД сто три процента! Ну, я его с вечным двигателем третьего рода и поздравил. Только патент, говорю, вам не получить! Он — как это, мол, работает ведь! Ну, я ему — увы, в патентных бюро такие заявки даже не принимают, запрошено, да и работать он у вас не может. Он вопит, что результаты испытаний видел, вот, в Москву едет, в министерство, с докладом. Ну, я ему и посоветовал, чтоб время не тратить, сразу в смирительную рубашку переодеться, а погоны я, так уж и быть, ему пришью... Идиот, еще обиделся, пришлось в морду дать, не угомонить было...

— И чо лесник [63]? — заинтересовался Ортопед.

— Да ничего, дело в гостях было, он пьяный в дым, связали шторой, и все...

— Я тоже раз славно помахался, — сообщил подсевший Горыныч, — у Садиста спросить можете. Когда в больнице работали.

Олег и Даниил действительно отработали год медбратьями в хирургии Первого медицинского института, где и скорешились.

— Мы тогда на спецотделении были, — начал повествование уже просто «браток», без приставки, — ну, где смену пола делают, — Горыныч неожиданно хихикнул. — Там мужик один был, ну, здоровый, я вам скажу, лось, бодибилдингом лет пять увлекался, альпинизмом... Ну, и решил он в бабу превратиться...

— Чего это он? — спросил Денис.

— Ну, транссексуал, с детства это у него — Он и спортом-то занимался, чтобы, типа, комплексы в себе подавить. Так часто бывает... Ну, вот. С Садистом как-то поспорил, чуть до драки не дошло. Олегу-то до всего дело есть...

— Это называется активная жизненная позиция, — сказал Рыбаков.

Ортопед согласно кивнул — он был такой же.

— Схлестнулись они по вопросу, кто лучше — мужик или баба. Оба вопят, врачи сбежались, разнимать стали — Олег тому пижаму порвал, обозвал предателем, кричит, что из-за таких дети школу бросают...

— А при чем тут дети?

— Не знаю, но именно это мужика конкретно зацепило... Вот он через неделю главврачу и настучал, — что Садист в морге с патологоанатомом спирт пьют, а потом на каталках между столов гонки устраивают... Ну, среди жмуров носятся, а те, типа, зрители. Как альтернативная олимпиада... — Горыныч снова хихикнул, видимо, и сам участвовал.

— Какая-то уж совсем альтернативная, — Денис закурил.

— Ну, — Горыныч хмыкнул, — Олега главный врач вызвал, вставил ему, чуть патанатома не выгнал... Садист злобу-то и затаил. Ну, срок операции подошел... А хирурги-то не видят, кого оперируют, им чо на табличке написано, то и делают, сестры привозят в операционную, и все. А тут как раз смена поменялась... Короче, просыпается мужик в палате, все, операция прошла, думает, ща врач придет, ну, наблюдающий, поздравит и все такое... Потом тесты, это ж несколько этапов... Тут сестра входит... — Горыныч затрясся. — И спрашивает, ты чего, мол, мужик... своего не хватило, да?.. Зачем тебе еще и вставка силиконовая? Мало, да?.. Садист, гад, таблички на палатах поменял... — Горыныч от смеха еле говорил, — и того — на увеличение достоинства увезли... Гигантом сделали... Постарались, называется...

Ортопед оглушительно захохотал, Горыныч вытирал слезы.

— А другого мужика, что, в женщину превратили? — не понял Денис.

— Не... — Горыныч не мог успокоиться, — нормально — отбился...

— А ты тут при чем?

— Так мужик-то первый... вскочил и давай по больнице бегать. Садиста ищет... а его нет, я-то ничего не знал, ну по коридору иду со склада, его встретил, спрашиваю... мол, чего такой возбужденный? Недоволен, что ль, лечением?.. Он в крик, где, вопит, этот бритый олимпиец... Я ему, не знал же ведь ничего, и говорю... Что, мол, решил у него прооперироваться? Так это ты зря, Олег на год вперед таких, как ты, расписывает... Пошутил, блин. Садист, сволочь, не предупредил... Ну, мужик мне в рожу... А у меня шприцы были, целый пучок, я колпачки сбил и в него воткнул, иглы еще на складе нацепил... Как, блин, чувствовал... Этот, как дикобраз, по коридору понесся, персонал и больных с ног сбивает... Я пошел, главному доложился, мол, псих этот ваш больной, на людей бросается, надо из дурдома машину вызывать... Главный на отделение позвонил и хвать за сердце. Это ж скандал! Ну я-то не виноват, иди, говорит, постарайся найти этого клиента, успокой и ко мне... Хорошо, говорю, а ежели он опять бросится? Не бить, ни в коем случае! — главный орет... Словами надо! Ну, ладно, только из кабинета выхожу, смотрю — летит, родной, уже костылем вооружился, машет, как вертолет... Я от него по коридору побежал, в морг, там закрыться можно и дверь железная. Не успел, он меня на лестнице достал и как костылем врежет! Я — с копыт! Вскочил, он опять замахивается... Ну, думаю, урод, надо было тебя седуксеном кормить месяцок, успокаивать, жаль, поздно уже... Он опять вдарил... Я ушел от костыля-то, на прием взял, — Горыныч был мастером спорта по самбо в сверхтяжелом весе, — и в окно... Ничего, думаю, второй этаж, газон внизу, не разобьется... А там решетка, забыл, блин! Он отскочил, как мячик, и на меня опять... Я его снова в окно... Так мы раз пять туда-сюда, упрямый попался, ужас... В конце-то он сдавать начал, но костыль не бросает, все ткнуть пытается!.. Обезоружить его надо было, я костыль ухватил и вырвал... Он кирпич схватил, как раз там штабель лежал, ремонт делали, и на меня... Ну я его снизу-то и ткнул... Батюшки! Чо было! У него ж не заросло ничего!

— Не фиг, блин, лезть! — сделал вывод справедливый Ортопед.

— Знаете, почему я от вас дурею? — спросил Денис и тут же сам ответил: — Вы — как жучки древоточцы, вам — что Страдивари, что садовая скамейка, без разницы, — один черт, деревяшка... Нельзя же так, у человека горе, а ты его костылем по больному, ну, во всех смыслах...

— Какой Страдивари? — серьезно поинтересовался Горыныч. — Из армян или мурманский?

Денис откинулся на спинку и проехал на кресле к окну.

— Не хочешь сам поспрошать, чего было? — спросил Антон.

— Не-а, пусть твои с ним разбираются, если уж так приспичило.

— Все-таки странно с барыгой получается.

— А ничего странного... Дружбан барыги девушку порезал, понравилась она ему очень, чего-то не срослось, и вот результат. Дружбана он боялся... Может, потому, что псих и с финкой носится. Ну, и стал выгораживать, подозрение отводить...

— Думаешь?

— А то! Ты, Антоша, голову не загружай этой лабудой. Если начать мудрствовать, то такое наворотишь — фээсбэшникам на зависть. Заговоры, тайны. Будь проще — барыга, понятно, ублюдок, но с ним цацкаться — себе дороже... Считай, потерян он для тебя. Коммерс понимает, что, как только он охрану ментовскую снимет, точно на прогулку на озера уедет, в тот же день, в обществе Эдиссона [64] и бочки с цементом... Ты лучше «крышу» с него сними — и все. Бабок у вас и без него хватит...

— Обидно терять...

— Обидно, досадно, ну да ладно...

— И что, пусть живет? Хоть отрихтуют маленько...

— Зачем тебе это? Ты лучше по-тихому сообщи кому-нибудь, чеченцам тем же, что барыга, мол, по своей жадности и крысятничеству без крыши остался, — Денис прикурил, — и все, они его сами и разгрузят, и отрихтуют. Слушок пусти, будто он... Ну сколько он скоробчить мог? Вместе с имуществом?

Антон задумался, подняв глаза к потолку.

— Тысяч на девятьсот... Может, лимон с мелочью...

— Тогда два! Вот они эти два лимона и будут у него выбивать, на базаре-то всегда разведут. А у него реально нет. Значит, жадный. Еще неплохо, чтоб узнали, что он дрянью какой-нибудь занимается. Не знаю, что модно сейчас? «Красная ртуть», например... Тогда ему точно кранты, он же вынужден будет пообещать достать, подумает, что обдурит всех. Ну и нормальненько.

— Жестокий ты человек, — усмехнулся Антон.

— Ага, ты мне еще скажи, что я злой и совсем неженственный, — Денис проехал на кресле уже вдоль стола, — ты лучше поясни, чего ты хотел насчет Циолковского? Как я могу помочь?

— Андрюха производство открыть хочет — водка, ликеры, настойки, еще чего-то. Все официально, с ЛИВИЗом договоренность есть, лицензию получил...

— Ну-ну, — Денис вспомнил, что Андрей Королев был любителем послушать дуэт «Чай вдвоем». — Соло «Водочка в одиночку». Исполняет Циолковский.

Антон непонимающе посмотрел на приятеля.

— Ему там налоговая не подпоет? «Отворю потихоньку калитку», а? Хор физзащиты, к примеру? — Денис крутанулся в кресле. — Циолковский же таран, если что не так, он же ЛИВИЗ с лица земли сотрет. А заводик хороший, народ хвалит. И с Вартаном Колорадским, я помню, корешки «не разлей вода». Тот ему быстро пару эшелонов спирта подгонит. И понесется — одну машину в магазин, десять к метро торговать. Циолковский такими темпами через месяц ЛИВИЗ купит, тогда вообще труба: армяно-космический тандем, наш город из Санкт в Спирт-Петербург переименуют. Или нет — в Спирт-Петрогрянц, чтоб Вартану не обидно было.

— Урою, — тихо сказал Антон.

— Как же! Ты еще историю с весами не забыл?

Антон побагровел и стиснул зубы.

Год назад, когда родное государство решило оснастить всех кассовыми аппаратами, Королев «круто договорился» с одной фирмой на Бирме о партии весов, совмещенных с кассами и стоивших неизмеримо дешевле других. Сделка обещала быть выгодной, всем подведомственным коммерсантам было сказано, чтоб те не ломали голову и спокойно ждали поставок. Весы пришли точно в срок, фирма была солидная и не подвела, все было новое, как и договаривались. Но тут обнаружился маленький нюанс, на который Циолковский из-за незначительности вопроса не обратил внимания, — весы мерили в унциях и фунтах, а кассы считали в двенадцатеричной системе. Поначалу никто и не понял, что это такое. Подумали, что приборы какие-то, фирма ошиблась.

Но не туг-то было.

Бригада потеряла двести тысяч долларов. Циолковский срочно вылетел на Бирму, устроил там дикий беспредел и был выкуплен из местной тюрьмы еще за пятьдесят тысяч. Бирманцы не одобрили действий «туриста», демонстративно поджигавшего офисы и автомобили и требовавшего от трех бизнесменов полтора миллиона долларов, называя это странным русским словом «предъява». За неделю, пока Королев был на свободе, он умудрился сговориться там с группой исламских террористов, пытаясь натравить их на несговорчивых коммерсантов. Как ему это удалось, никто не понял, ибо Циолковский, кроме русского, да и то со словарем, языками более не владел. Видимо, использовал рисунки и метод физического убеждения. Террористы не успели помочь Андрею, но очень приглашали в свой тренировочный лагерь в Палестине, восхищенные размахом действий русского «революционера» и его тонким пониманием корней социального неравенства.

— Набодяжит он вам, — заметил Денис, — а что он по существу хотел?

— Помнишь, ты говорил, что у тебя компьютерщик классный есть, с графикой работает?

— Ага, — развеселился Рыбаков, — Циолковскому уже левые акцизные марки понадобились! Не стареет душой ветеран! И быстро-то как! Не успел производство наладить, сразу думает о рационализации! Молодец! Может, ему еще клише для баксов сделать, чтоб два раза не ездить?

— Ему этикетки нужны, — насупился Антон, — он хочет свои фирменные напитки выпускать...

— Ты это кому другому расскажи. Циолковский небось уже вовсю пустую посуду по городу скупает. Ну, фирменные, конечно, будут, тут без базара! «Абсолют», «Смирнов» и далее по списку. Мэйд бай Циолковский, по лицензии Вартана Колорадского... В рекламе не нуждается! Выпил — и в больничку...

— Ну съезди, посмотри на месте, может, нормально все...

— Ладно, только не сейчас, к вечеру ближе. Мне надо к двум часам в центр, приятелю отцовскому помочь, он меня уже совсем звонками достал. К пяти я приеду, ты машину только приготовь, у меня нет своей...

— Тулипу позвоню, он свободен сегодня. А что, ты совсем тачку не хочешь? Вон, братва предлагала недавно, как Садист с Паниковским из камеры вышли, хотели скинуться и подарить. Неудобняк получается, ты их выручил...

— Их мы все выручили, — Денис подъехал к тумбе с телевизором, — вместе, я один ничего бы не смог... А машину пока не хочу. Да и прав у меня нет... Жене купил, и ладно... А братаны мне все «кабана» [65] или «утконоса» [66] всучить хотят. Престижно, говорят...

— Возьми другую, выбор есть...

— Не хочу я. Вон Ксанка ездит, и хорошо.

— На какой хоть машине? А то я не видел ни разу.

— На «Тойоте». «Бычара» по-вашему...

* * *

К Абрамовичу Денис опоздал минут на десять. Того почему-то дома не оказалось, и жена, Агата Соломоновна, попросила чуток подождать — Григорий Мульевич пошел в гараж. Через полчаса он явился со своим племянником Левой и сообщил, что решил не терять времени и сразу ехать выставлять часы в магазин. Денис согласился.

Часы погрузили в серый «Москвич», стараясь не повредить ни обивку салона, ни саму вещь. По дороге в магазин Абрамович горестно рассказывал, что только нужда заставляет его продать семейную реликвию, и он скромно надеется получить за нее тысяч двадцать пять, необходимых для приобретения квартиры сестре жены вместо сгоревшего дотла дома. Денис сочувственно кивал, племянник заявлял о том, что и он приложит все силы, чтобы тете Циле было хорошо, надо будет — продаст свою фирму. Благополучие тетушки важнее.

Подъехав на место, Денис с Левой стали выволакивать «ценность» из машины.

Абрамович суетился вокруг, мешая всем и причитая о разрывающей сердце тоске по виденному в последний раз предмету его многолетней заботы. Денис тихо матерился. Происходящее напоминало еврейский анекдот в плохом исполнении.

Наконец часы занесли в зал. Григорий с Левой стали обозревать стенды, вышедший директор отвел Дениса в сторону.

— Сколько они хотят? — тихо спросил он.

— Двадцать пять, — так же тихо ответил Денис, — а почему шепотом?

— На футболе вчера был, горло болит...

— А-а, — Денис улыбнулся. Юлий Николаевич был страстным болельщиком. — Ну как?

— Два — ноль. Опять проиграли... Двадцать пять — нереально. На руки — штук пятнадцать, я их за тридцатник могу выставить, да и то сомневаюсь...

— Слушай, Юлик, выстави, как он просит, а продадутся или нет — его проблемы. Мне в этом интереса нет...

— Ладно, сейчас оценщик выйдет, оформит, — пожал плечами директор. Денис оглянулся, но Абрамовича с племянником не увидел.

«Курят на улице», — подумал он.

Вышел оценщик, долго вздыхал, осматривая часы.

— Молодой человек, видите, часть бронзы утрачена...

— Вижу.

— И трещина на постаменте, чтобы потом претензий не было.

— Не будет, — пообещал Денис.

— Сколько Юлий Николаевич ставить сказал?

— Двадцать пять тысяч зеленых на руки.

— Пятьдесят в продаже? Тяжело будет, если только на дурака...

— Пусть будет на дурака, — согласился Денис.

— Давайте паспорт и пойдемте в кабинет...

— Сейчас, минуточку, принесу документ, — Денис направился к выходу.

Но на улице не было ни «Москвича», ни Абрамовича. Денис прошел метров сто туда и обратно от входа — владелец часов будто испарился.

«Что за черт», — подумал Рыбаков и снял трубку телефона-автомата.

— Агата Соломоновна? Денис Рыбаков на проводе, — обычно вежливо представился он, — я в магазине, а Григорий Мульевич делся куда-то, вещь выставлять надо...

— Ой, а он тебя не предупредил?

— Нет.

— Ну что же он! — затараторила мадам Абрамович. — У Гриши паспорт в ОВИРе, мы с папой твоим договорились, что ты или он на свой паспорт пока поставите, потом переоформим...

— Можно было на племянника...

— Да у него тоже в милиции. Вкладыш российского гражданина надо вклеить, вот он и сдал.

— А, ну понятно. Хорошо.

— А с Сашенькой мы все обсудили до его отъезда, — Рыбаков-старший кайфовал на даче, — все нормально, не волнуйся...

— Да я не волнуюсь. Договорились так договорились. Я квитанцию тогда папе отдам, когда вернется...

— Конечно, конечно...

— Хорошо, до свидания, — Денис повесил трубку, нащупал в кармане свой паспорт и вернулся в магазин.

Глава 8

А кто не вьет? Нет, ты скажи!

Тулип важно восседал в новеньком черном «шевроле-субурбане».

— А куда тебе, Сережа, такой танк? — Денис похлопал ладонью по полутораметровому капоту.

— Нормально, классная тачка. На дороге — улет...

— Ты бы наклейку сзади сделал «Мы ни перед кем не тормозим» и звезды на капоте, как у истребителя по числу побед. Или лучше «Хаммера» возьми...

— Не, я катался на «Хаммере», не то. Прием слабый, скорость... комфорт не очень... багажника нет.

Сергей Александров был товарищем домовитым и рассудительным. Кличку Тулип он получил за эпохальную бойню со всем составом участковых инспекторов своего участка.

Возвращался он как-то домой на свою Малую Ладожскую улицу, проходил по двору мимо мусорных баков, и тут вдруг два каких-то придурка — прыг да хвать за рукава! Сережа воспринял это как наглый гоп-стоп и меланхолично забросил тела за бачки. Оттуда внезапно вывалились еще человек десять и стали кидаться на мирного жителя. Александров разозлился и начал громить силы противника. Волны нападавших то накатывали, то откатывали, унося раненых. На гоп-стоп по массовости исполнения это явно не походило, что и неудивительно — двенадцать участковых в штатском, собравшихся в одном месте, думали, что проводят задержание матерого уголовника.

К счастью, пистолеты были сданы на какую-то очередную проверку состояния оружия и биться приходилось вручную. Не привыкшие к таким «махаловкам» участковые чувствовали себя неуютно. К приезду патруля на ногах оставалось трое, включая Александрова. На него наставили автоматы и приказали сдаться.

— Ни за что! — закричал гордый Тулип.

— Матвеев! — предупредил старший наряда. — Мы будем стрелять!

— Я не Матвеев, — ответствовал Сергей и добавил: — А вы — не стрелки!

— Точно, это Сережа Александров из пятой квартиры, — радостно сообщила бабулька со второго этажа, с удовольствием наблюдавшая за ходом сражения.

— Сереженька, что они хотят? — спросила другая старушка. — Может, на телевидение позвонить? Чай, не тридцать седьмой год на дворе!

Тулипа любили за то, что он за два дня вывел в округе всех хулиганов и постоянно помогал многочисленным пожилым обитательницам дома — то продукты поднесет, то денежек подбросит, гвоздь где забить — Сережа никогда не отказывал. Где живешь, надо со всеми дружить.

Автоматы опустились. Ситуация была идиотская. Если приедут телевизионщики, то сегодня же вечером будет объявлено, что дюжина тупорылых ментов и два экипажа ППС нападают на граждан на улицах, естественно, по пьяни и, естественно, по скудоумию. Старший наряда стиснул зубы.

Скудоумие действительно присутствовало — ведущий «диверсионной группы» участковых перепутал Малую Ладожскую с Большой и вывел «ударное подразделение» в чужой двор. Хотя все были трезвые. Старший патруля прислонился к машине.

— Вызывай скорую, кретин. Коммандос хреновы! Как объяснять будем?

Тулип величественно удалился в свой подъезд.

— Группа хулиганов успела скрыться, — вздохнул околоточный Сусанин.

Ортопед с Пыхом увязались за Денисом на ревизию заводика Циолковского. Они были свободны — только поздно вечером надо было заехать «обкашлять» одну проблему с сибиряками. Ортопед накануне разжился очередной патриотической книжкой, и ему не терпелось блеснуть эрудицией. Тулип бросал «Субурбан» из ряда в ряд, сверхмощная машина со свистом рассекала теплый осенний воздух, окружающие автомобили разлетались, как вальдшнепы из кустов после выстрела.

Тулип довольно скалился.

— В России всегда было сильно развито национальное самосознание, — многозначительно начал Ортопед, — идеи соборности превалируют над индивидуализмом, насаждаемым Западом...

От обилия умных слов сидящему рядом с Ортопедом Пыху стало плохо.

— Мишель, ты язык не сломаешь? — протянул Денис. — Ты еще скажи «споспешествование»...

Ортопед сбился с мысли.

— Какая соборность? Кончилась она, Мишель, с приходом Петра, и все...

— Как это кончилась?

— А так, совсем. Сначала истории с Лжедмитриями, потом Петр и — капец соборности.

— А русское сознание?

— Какое? — Денис был несколько зол, но не на братков, а на дурацкую историю с часами Абрамовича.

— Русское, ну, российское...

— Миша, да нет никаких русских. Мы даже название своей страны правильно произнести не можем — все базарим: Россия, Россия, а надо — Русия, с ударением на первый слог. Опять в луже — польские бояре на свой манер слово переделали при Иване Грозном и нам подсунули.

— А народа русского тоже нет? — Ортопед навис сзади.

— Нет, конечно. Их и было-то на реке Рось не так много. Ну, тысяч восемь. Новгородцы их в двенадцатом веке выгнали, больно гадостный народец попался, потом они в районе нынешнего Гамбурга обосновались, но их тоже скоро попросили оттуда за сволочной характер. А последних росичей в устье Гвадалквивира вырезали, в начале четырнадцатого века.

— А мы кто?

— А черт нас знает. Метисы какие-то. Намешали племен, кочевников всяких, вот мы и получились. Со своей дурной наследственностью и физической выносливостью — Тупиковая ветка, типа кроманьонцев. Лет через пятьсот генофонд стабилизируется, там и посмотрим.

— А культура?

— Какая культура?! Жуткая смесь совершенно разных стилей! Исконно русскую культуру, считай, давно на какие-то жалкие подделки заменили, черт-те что копируем, сами разобраться не можем! — Денис сегодня был настроен высказывать парадоксальные теории. Его за это часто называли «поперечиной». — Хотя и у нас свои задвиги! Особенно в литературе. Ни в одной стране мира писателя «совестью нации» не назовут. Какая, к черту, совесть? Пишут из денег, все к кормушке лезут, поближе к правителям. А у нас с Пушкина понеслось... Достоевского, стопроцентного маньяка, выразителем русской души назвали! Да его квадратно-гнездовым надо было, чтоб ручонки к бумаге не тянул! А так, если это буквально воспринимать, получается, что наша нация склонна к коллективной шизофрении. Что, в общем, вполне вероятно, если по истории судить... Банду психов сделали, а не нацию! Вот, Мишель, в чем корень зла, не в евреях и не в кавказцах! В том, что из народа ненормальных делают, управлять так удобнее. Со школы вбивают — Достоевский гений, Толстой — зеркало русской души, Есенин — певец деревни, Маяковского, ах, затравили! А надо, если по-честному — Достоевский, увы, маниакально-депрессивным психозом страдал. Толстой — развратник был еще тот, от него девки прятались, когда он деревни свои обходил, Есенин — наркуша, Маяк вообще выдал! Знаете, как он умер? Перед смертью штаны снял, в зад записку пихнул — «Жил грешно и умер смешно!» — голову в печку засунул и застрелился. Вот так-то! Но об этом никто никогда не расскажет... Как же, образ поэта! Но ведь я не говорю о том, что всех забыть надо — совсем нет, просто человек — существо многоплановое, нельзя из одних гениев делать, а других забывать. Все мы люди, и все имеем право на самые разные поступки. Вот и все.

— Я чо-то не понял, — заявил Пых. — А что, действительно со стороны мы как психи смотримся?

— А то! Границы открыли, теперь весь мир не знает, куда от нас деваться. Вас взять, к примеру... Вы как из тура возвращаетесь, так вслед пачка ориентировок из Интерпола летит. Мне вообще непонятно, на фиг вы за границу ездите? Нажраться и помахаться и у нас можно. Вон, поехали за город, то же самое, и дешевле, стволы через таможню переть не надо. Благодать!

Ортопед с Пыхом задумались.

Приходилось признать, что Денис был прав — действительно, поездки за границу так и проходили, многие страны уже в визах отказывали. Правда, особо отличившимся.

Подъехали к месту.

Как и предполагал Денис, разговора не вышло. Циолковский был невменяем, мог только гукать, радостно указывать на штабеля ящиков с пустыми бутылками из-под фирменной водки и все норовил упасть. Ориентированность предприятия была видна невооруженным глазом — бочки с левым спиртом перегораживали проходы и безмолвно свидетельствовали о том, что дружба с Вартаном все так же нерушима. Циолковский крепил интернациональные связи.

Пых ошалело побродил по территории и сообщил, что, видимо, Королев решил «на живца» поймать здесь ОБЭП [67] в полном составе и, судя по здоровенному котловану за ангаром, их замочить и закопать. Рядом с ямой стоял экскаватор.

— Примитивно мыслишь, Коля, — сказал Денис. — Может, он космодром строил?

На обратном пути неутомимый Ортопед вновь пристал к Рыбакову.

— А вот Петр, что-то я не соображу. Он ведь Россию реформировал, промышленность поднимал...

— Видишь ли, Мишель, — Денис отвлекся от сервисной книжки «субурбэна», которую увлеченно листал, — Петр Первый — это самая крупная победа западной дипломатии. До него наших пробить было сложно. Петр получил образование в Европе. В самом этом факте ничего плохого нет, если бы не одно «т» — Петра мягко сориентировали отказаться от движения на Юг и переключили на Запад и Север, в болота и тундру. Вбили в башку всякую дрянь. Тогда Персия и прочие страны были зоной интересов Европы, русских туда ну никак нельзя было пускать. Иначе, если б Петр не послушался, ты бы сейчас в Индию ездил, как на дачу, она бы нашей триста лет уже была бы. Более того, у нас до Петра какое-то подобие парламента стало образовываться, но пришла эта оглобля — и все, боярским собраниям хана... Петра короновали — тут и понеслось. Ввел палочную дисциплину, ужесточил крепостное право и привязал рабочих к фабрикам, как рабов. До него было значительно разумнее и свободнее. А этот пресловутый рост производства — фикция чистой воды, очковтирательство. Вначале действительно работали лучше, ну, за счет телесных наказаний за опоздания или брак, а потом — швах! Рост производства в сравнении считать надо, а эти данные в учебниках не приводятся. На самом деле, через пять лет после смерти Петра каждая страна в Европе уже производила в десятки раз больше стали, чем мы. Вся эта Петрова система ни к чему хорошему не привела, нам до сих пор икается. Наши помещики, которые стали «типа фабрикантами», вместо вложения денег в производство начали театры открывать, произведения искусства закупать за границей, библиотеки безумные создавать, придурки. Из любовниц своих актрисулек сделали. Ну и получается — вместо развития капитализма и роста занятости — все деньги из России на Запад уходили, а наши ублюдки и рады — европейских архитекторов приглашают, даже мрамор в Италии для дворцов закупали. Прям как сейчас — то же самое, толпа идиотов полстраны за бесценок продала, там на аукционах сидят, дерьмо всякое покупают. А людям все это зачем, если жрать нечего? Ну на фиг нам эти безумные музеи? Сотни миллиардов долларов вбуханы, а толку? Девяносто процентов населения говорить правильно не умеет, несвязуха сплошная, книг не читают, пишут с ошибками... Какая культура? Оно им надо? А ты их в музей. Да он лучше стакан засадит, клеем занюхает и с соседями о Люське из вендиспансера потреплется... Культура, блин! Вот до чего Петр и остальные довели.

— Может, его жидомасоиы запутали? — не унимался Ортопед.

— Нет никаких жидомасонов! Бредни это, Миш, ты у Гостинки патриотов переслушал, вредно тебе это. Такого понятия, кроме нас, вообще никто в мире не знает, а у них есть и свои масоны, и свои евреи. В принципе, в силу характера своего евреи не могут масонскую ложу организовать, перегрызутся. У них же нация индивидуалистов, сплошные дрязги...

— А Христос? Вроде всех жидов объединил.

— Да с Христом уже две тысячи лет никто разобраться не может. Был, не был, еврей или араб. Первое упоминание о Христе у Флавия встречается, это философ римский, в восьмидесятых годах нашей эры написал, типа, был мужик какой-то, который повсюду вопил, что он царь Иудеи. И все. Что вопил, зачем — никто не знает, такой независимый кандидат в президенты. Потом исследовали — ба! А о Христе-то вставка поздняя, где-то тысячный год нашей эры. Кто-то подчистил и нацарапал. Потом метеорологи с текстом Библии разобрались, получается по погоде того времени, а это очень легко высчитывается, что Иисус не в нулевом году родился, а в тысяча пятьдесят шестом, уже нашей эры. У так называемых римлян, кстати, списки, прокураторов сохранились, всех областей — и товарища Понтия Пилата там нет. А с этим строго было, чиновник крупный. Вот и выходит — тут подчистили, там напутали, такого вообще не было — и что? Клинописные таблицы, где куски текста Библии, исследовали — возраст четыре тысячи лет. Так когда Библия написана? Получается, первоисточник на древнеарамейском. Значит, предки нынешних персов и арабов писали о каких-то своих проблемах, о евреях и не слышали тогда вовсе...

— А зачем все это? — спросил Пых.

— Я-то откуда знаю. Политическая или религиозная целесообразность, наверное. Религии-то разделились, иначе христианство, ислам и иудаизм одно и то же были бы...

— Да-а, — протянул Ортопед, — а зачем римляне евреев давили?

— А они всех давили. С евреями все просто — поначалу, когда они из Египта пришли, им земли дали, никто не трогал. Ну, конечно, римляне с египтянами зря не связались — что, мол, за народец из вашей страны ушел? Там такая история была... Ого!

А это что?

«Субурбан» медленно проехал участок дороги, где столкнулись здоровенный панелевоз и гаишные «Жигули». Видимо, водитель панелевоза не пожелал остановиться, вильнул, стукнул легковую машину, и в тот момент лопнули крепления плиты. Шеститонный кусок бетона расплющил крышку патрульного автомобиля.

— Все! — сказал Пых, разглядывая искореженную машину. — Отсвистались, соловушки асфальтовые!

— Между прочим, — заявил Тулип, — таких водил, как этот, не в тюрьму надо, а вешать на столбе возле дороги. На месте гаишников кто угодно мог быть...

— Без базаров, — поддержал — Ортопед.

— Может, остановимся да линчуем? Время есть, — съязвил Денис.

— Не, — Тулип, прищурившись, посмотрел в зеркало, — там ментов куча, не дадут...

— Жаль.

— Так что там с евреями? — Ортопед вернулся к теме.

— А-а, там, — Денис вспомнил, на чем остановился, — так вот, евреи храмы свои построили, работают, все путем, ремесла развивают. В Риме лавки открыли золотые — все довольны. И Сенат римский им налоги снизил, льготы разные — в империи, если ты производство развивал, мог как сыр в масле кататься. Так нет, раввины их, идиоты, на Зевса и его друзей замахнулись — стали проповедовать, мол, наш Бог — самый главный, а ваши все — полная туфта, не боги. У них, в раннем иудаизме, прикол особенный был — верещали, что за занавеской в их храмах Бог настоящий живет. Собственной персоной. Народ простой тогда был, все буквально воспринимал... Ну, римские солдаты и решили проверить — занавесочку дерг, а там — камень... Сильно они обиделись. На объяснения разные — аллегория это, Бог, мол, незримо присутствует — внимания уже не обращали. Ну и началось... В то время как раз Рим с Египтом сцепились, начальников египетских в плен позахватывали, те и рассказали, что и как. У римлян — волосы дыбом, они ж не знали предыстории исхода евреев, хрен бы к себе пустили, транзитом бы к туркам отправили... Но поздно, вот и крутится эта лабуда уже сколько времени...

— Значит, верно, — Ортопед сделал вывод, — жидов надо гасить.

— Совсем неверно, — Денис помахал сигаретой. — Между прочим, пять минут назад мы обсудили, что дело не в национальности, а в человеке. А ты опять. Ни ты, ни я, ни евреи современные к тому, что в Риме произошло, никакого отношения не имеем. У них даже генофонд полностью сменился — две тыщи лет назад иудеи были высокие, голубоглазые и светловолосые, это сейчас — маленькие и кучерявые. Ассимилировались они, Миша, совсем другой нацией стали. Сейчас на Ближнем Востоке и не разберешь, кто есть кто. Другое дело, непонятки эти с арабами — хотя те тоже виноваты. Когда Израиль образовывался, шейхи часть земель евреям продали, так что те все права имеют. И менталитет у них, как в осажденной крепости, шутка ли — всю историю государства воюют, тут и свихнуться недолго. А они еще наших миллион с лишним приютили — вообще труба, хорошо еще, с оглоблями по Голанским высотам не бегают, как ты. Но это ненадолго... В еврейской армии дивизия одна есть, типа нашего десанта. «Летающий верблюд» называется, там сплошь наши, все команды по-русски. Так этой дивизии арабы, как огня, боятся. Две тыщи отморозков на бронетехнике. Есть от чего впасть в нирвану. Их еще Моше Даян организовал, между прочим, герой Советского Союза. Там вообще всюду наши сидят, и в Правительстве, и в армии, филиал Союза, Еврейская Республика на берегу Мертвого моря... Спокойно, Мишель, евреи море не трогали. Скоро там русских больше иудеев будет...

— Не понимаю, — сказал Пых, — а чо тогда нам Ближний Восток не захватить?

«Шевроле» летел по шоссе, мощью и статью символизируя непробиваемый экстремизм перевозимых им «однозначных» братков.

* * *

Следователь Яичко закончил писать заключение, квалифицировав действия обвиняемого как «разбойное нападение, перешедшее в мелкое хулиганство», и, открыв тем самым новый подход к оценке преступных деяний, довольный откинулся на спинку стула.

Покопавшись в бумагах, он неожиданно наткнулся на пачку заявлений, в разное время вытащенные им из уголовных дел — мешали. Если с каждым разбираться, то и рюмку пропустить времени не будет. Сверху лежало заявление гражданина Огнева с требованием встречи с прокурором. Огнев изрядно помотал душу следователю. «Глухаридзе» вздохнул и сунул пачку бумаг в дипломат, чтобы вечером их сжечь на помойке.

* * *

Зарядили осенние дожди.

Денис сидел дома, перебирал старые бумаги и скучал. С наступлением мокрой погоды Адольф неожиданно обрел привычку бросаться на всех прохожих, туго натягивая поводок и препротивнейше лая. К слову сказать, лай питбулей гнусен до невозможности и представляет собой нечто среднее между скрипом пенопласта по стеклу и воплем одинокого дорожного инспектора, которому пьяный водитель вместо полновесной стодолларовой купюры всучил в темноте «деньгу» из детского казино. Этот скрежещущий хрипящий звук и лаем-то назвать сложно.

В «органайзере» Денис обнаружил визитку Ковалевского и улыбнулся, вспомнив придурковатого коммерсанта. На обратной стороне было написано «Михайлов Мих. Иван.».

«Все верно, — хмыкнул Денис, — не спрашивать же его, как меня зовут».

Конкретно ничего от Ковалевского Рыбаков не хотел, он и думать забыл о нем — прошло уже больше двух месяцев.

«Ну, не пропадать же добру, да и делать нечего, хоть развеюсь», — подумал он и решил съездить на снятую по чужому паспорту квартиру. Оттуда можно позвонить Николаю. Через тот номер на Дениса никак не выйти, хозяйка квартиры при заключении договора видела его в парике, а деньги получает через банковский перевод. Она и забыла давно, как квартиросъемщик выглядит, платит вовремя и нормально. Наличие подобных запасных «точек» всегда было нелишним и широко использовалось в Антоновской бригаде.

Ковалевский звонку обрадовался. Он, оказывается, «Михайлова» не забыл и был настроен на продолжение знакомства. Денис поговорил с ним минут сорок, посетовал, что уезжает на месяц-два в Москву по делам фирмы, оставил бизнесмену номер телефона и обещал связаться по возвращении.

Абрамович пообщался с Рыбаковым-старшим по телефону. Поговорили о политике, пожаловались друг другу на маленькие зарплаты. Григорий Мульевич осторожно намекнул, что хотел бы побыстрее увидеть результат продажи часов, Александр Николаевич наивно посоветовал ему позвонить в магазин и узнать. О механизме выставления антиквариата на продажу и о том, кто по квитанции должен получить деньги, Абрамович предпочел умолчать.

Денис еле отбился от настойчивых предложений самообразовывающегося Ортопеда подъехать в гости для «перетирания роли личности в истории», сослался на договорку о встрече и решил сам навестить своего давнего приятеля-компьютерщика Егора Ванготгова, более известного в кругах продвинутой интернет-интеллигенции под чатовым [68] именем «Слюнявый Папа». Егор был большой юморист. Ксения отправилась проведать маму с бабушкой.

Антон, совместно со своим коллегой и дружбаном Игорем Берцовым, решил организовать новый банк и послал в Москву Паниковского с Горынычем для получения необходимых документов. В столице те встретились с неутомимыми Лысым и Комбижириком, и получение бумаг затянулось на три дня по причине неуемной пьянки, начавшейся в баре Третьяковской галереи, куда по неизвестной причине занесло «великолепный квартет». Видимо, в мозгу у кого-то щелкнула идея о том, что государство больно уж жирует и надо бы поделиться.

Этот безумный по своим масштабам план пытался втолковать друзьям «почти никакой» Горыныч. Друзья согласно кивали, но начинать срывать картины со стен не спешили.

По дороге к Ванготгову Денис купил ярко-зеленый водяной пистолет и вручил его на входе в квартиру сынишке друга. Мелкий Ванготгов, которому исполнилось два года, умчался в комнату пугать кошку. Денис пожалел, что ему не попались по пути барабан или пронзительная дудка — во бы повеселились жители дома ближайшую неделю. В квартире Егора звукоизоляция отсутствовала напрочь.

Приятель обрадовался визиту, засуетился и стал пилить ветчину огромным тупым ножом, намереваясь соорудить бутерброды. Весело кипел чайник, Денис в комнате обучал мелкого тонкостям прицеливания.

— Нормально, если с ветчиной и сыром? — крикнул из кухни хозяин.

— Годидзе! — ответствовал гость. Егор нарезал сыр и принес поднос в комнату. Сынок наставил на него дуло и сказал:

— Ба'ыга!

— Молоток! — обрадовался Денис. — Так держать!

С первого взгляда было видно, что стволик не игрушечный.

Егор моргнул.

— Не боись, — цинично усмехнулся Денис, — я обойму вынул.

Общение с братвой сказывалось. Шутки были на грани.

— Ща, Никитой, следующую фразу учить будем!

— Может, не надо? — слабо запротестовал хозяин. — Ему еще в детский садик идти...

— Ну, не надо так не надо, — подозрительно легко согласился Рыбаков. Счастливый отец еще не слышал высказывания развитого сыночка — «Всем лежать, это ограбление!». — Давай пушку, Никитой!

Отпрыск отправился строить железную дорогу. Егор сервировал журнальный столик.

— Тебе чай?

— Ну вот я и в «Хопре»! — завопил Денис. Егор с сомнением глянул на приятеля. Рыбаков сотворил огромный бутерброд и впился в него зубами, будто изголодавшийся вампир в девственницу ночью на кладбище.

— Сильная вещь! — Гость потряс бутербродом. — Покруче «Фауста» Гете! А скажи мне, друг Диванчик, не надоело еще барыжничать? Мужик здоровый, может, быком в команду пойдешь? У меня есть знакомства, словечко замолвлю... Солидно, с ментами махаться будешь, раненый в больничке лежать... А из больнички все бегут! Мужчина, везде почет и уважение! Если повезет, целых три года проживешь! Зато как! Будет что с апостолом Петром обсудить... Там же все наши!

— Где наши? — обалдел Егор, не ожидавший столь напористого начала общения с другом. Он даже не обратил внимания на прозвище «Диванчик», которое очень не любил. Так его прозвал Рыбаков после двухнедельных поисков комплекта мягкой мебели, закончившихся тем, что привезенный диван развалился и его пришлось склеивать эпоксидной смолой. А потом три дня отдраивать от смолы уже самих Ванготговых и его любимую кошку.

— Ну, наверху. Петр, Павел, Марк и все остальные...

— В смысле, все евреи? — съязвил Егор, но оказалось — неудачно.

— Нет такой буквы, Егорчик! Облажался, я с тебя за прокол имею! Не евреи, а бандюганы, братва небесная...

— Это еще почему?

— По Библии. Там так написано.

— Я такого чего-то не увидел, — засомневался Егор.

— Смотреть надо лучше, не засыпать над текстом, а думать! Апостолы, по сути своей, гоп-стопниками были, а совсем не такими скромнягами, как их представить пытаются. Ну, центровые, конечно, Петя с Пашей, остальные — на подхвате. Как ты думаешь, на какие это шиши они банкеты закатывали, типа Тайной Вечери? Сейчас скажешь — верующие давали! Да, давали... Но перед этим с ними беседовали Петр с Матфеем, — Денис принял обличительную позу, — типа того, что Иисус, кореш наш и бригадир, поиздержался и помочь братве надо... А не проникнетесь необходимостью — в жбан! Они ж вообще постоянно с мечами и посохами бегали. А что такое посох? В сущности, классная дубина, особенно в умелых руках. Там купцам местным совсем кисло приходилось, когда эта команда проповедовать останавливалась. Ребята были резкие, недаром от легионеров, что Христа брали, шутя отбились и сбежали. Считай, их взвод тогдашнего ОМОНа взять не смог, — Денис хихикнул.

— Ты чего?

— Да теория одна есть, в определенных кругах, насчет ОМОНа.

— Да? И чего?

— Ну, ты знаешь, что человек, по теории Дарвина, произошел от обезьяны, которая палку в руки взяла... Так вот, человечество развивается, все за компьютеры пересели, один ОМОН остался — типа, племя, которое палку положить забыло, — Денис заржал, — так и ходят, больше ничего не умеют.

— Ну, у вас и теория! — удивился Егор.

— А то! Ну чо, продолжим?

— Давай! А как ты чудеса объяснишь?

— Были, не спорю. Только хорошо заранее организованные. Пять хлебов и три рыбины несколько тысяч человек из рук одного хавать не могут? Не могут. Вот в толпе и раздали, а потом заявили — мол, было всего ничего еды, пять хлебов и три рыбы. Ну, народ поел, довольный, чего спорить, может, еще раз на халяву накормят. И воду в вино точно так же превращали — привезли бочки, сказали — там вода была, но мы тут подсуетились, смотрите! Те глянули — ба, бухалово привезли! Кто ж откажется! Чудо, орут, чудо — и то верно! На дармовщинку выпить во все времена чудом было! Ну, приняли внутрь, меж собой обсудили, вывод сделали — Иисус мужик что надо, и шутит в тему, народ угощает, надо его поддержать...

— Больно у тебя все просто выходит, — сказал Егор и взял нож.

— Ты пику-то брось, апологет христианства!

— Я бутер хочу, масло намазать...

— Тады ладно... А насчет «просто» — а чего усложнять? Мы же с тобой, когда чего-нибудь делаем, тоже можем философскую базу подвести. У меня приятель, Мишель, барыгам объясняет необходимость платить, вопит, что делиться надо, не верите — в Библию загляните! И в дыню, чтоб покрепче запомнили! Такой ранний христианин... Его бы в то время, был бы у нас теперь апостол Ортопед, — Денис засмеялся, представив друга в белом хитоне.

— Тебе проповедником надо быть...

— Ага, церковь современного взгляда на проблему бытия. Как же, пустят меня! Там же все схвачено, зоны влияния поделены, тема сладчайшая...

— А ты сам-то как к религии относишься?

— С уважением. Серьезно. Меня ж только тупость раздражает, попытка высосать из пальца якобы глубокие истины. И полное неумение священнослужителей грамотно свою точку зрения доказывать — они все на неисповедимость путей Господних кивают. А люди-то многое видят — и водочку, и сигаретки беспошлинные... Вот у братвы, к примеру, принято за базар отвечать, все эти вопли о Божьем помысле могут не сработать — враз башку отшибут... Горыныч однажды уже прижал такого, свидетель Иеговы, по-моему. К Даньке в кабаке пристал, уговаривать начал, заспорили, Горыныч его в машину пригласил и так вежливо в гараж привез. Там к батарее браслетами прицепил и допрашивать начал, слово Божье выяснять. Горыныч раздухарился, хотел свидетеля этого утюгом, даже Эдиссону позвонил. — Дима Цветков был большой дока в производстве «дознания». Денис как-то раз внес рацпредложение — утюг на живот, паяльник в зад, кипятильник в рот — и тройник в розетку. Эдиссон был в восторгe, жаль, подобные ноу-хау не патентуют. — Потом остыл чего-то, по шее дал и отпустил... А зря.

— Я вообще со свидетелями дрался, — сказал Егор, — когда в училище учился. Меня раз на улице окружили, стали свои книжки пихать, ну, я их растолкал и пошел. А один в грязь свалился, они на меня, я ремень сорвал и пряжкой отмахивался, пока ребята не подоспели...

— Мочить их, козлов, надо. Они у Толяна, ты его не знаешь, самый сладкий кусок пляжа увели, за месяц центр свой отгрохали... Представляешь, сколько это стоит? Толян из гранатомета хотел, но там чиновники туда-сюда шныряют, вмиг теракт впаяют...

— А по-другому никак?

— Можно, — вдруг сказал Денис, — у меня тут мысль одна мелькнула, пока я с тобой сижу... Где телефон? Позвонить надо...

Глава 9

Экзорцизм по-русски

— Круто, во, блин, круто! — возбужденно шептал Толян, бывший Камикадзе, а ныне Нефтяник. — А получится?

Денис с Толей сидели в ресторане, вокруг были люди и приходилось говорить тихо.

— Почему нет? Все сработать должно, как надо.

Идея была проста — под новопостроенным центром Иеговистов проходила труба теплотрассы. Через нее, пока не включили отопление, можно было проникнуть на место и сотворить какую-нибудь гадость. В планах Дениса существовало несколько вариантов, наиболее выгодным и безопасным представлялось использование «веселящего газа» и распыляемого ЛСД в момент массового сборища. Если удастся сотворить наркотическую оргию и сделать телерепортаж, у Толяна появлялись сильные козыри в его праведном антисектаитском деле.

— Я в Военно-медицинской академии могу насчет закиси азота договориться, — вещал Рыбаков, — у меня там знакомый анестезиолог есть, денег немного стоит, а вот с наркотой — тут я пас, это твоя задача...

— Не проблема. Я химиков дерну, сделают... Слушай, а давай просто, фосгеном или зарином [69]? С вояками просто дотрещаться.

— Ты еще напалмом предложи! Нельзя их глушить. Да и с боевыми веществами мы обращаться не умеем, только сами траванемся. Это особо опасные шутки. Не стоит... Там сколько народу на мессу соберется?

— Тыща, не меньше.

— Вот видишь! А ты хочешь их там положить. Нам надо из них торговцев наркотиками сделать, пусть с ними менты разбираются. Да и представь, какое развлекалово для журналистов будет.

— У меня завязки на телецентре есть, группу куда надо пришлют...

— Ну и славно. Сейчас первоочередная задача — план коммуникаций, чтоб впустую не готовиться. Вдруг там теплотрасса не под самым залом идет?

— Тоннель копнем.

— А сколько копать? Если метров пять — ничего, а если двадцать? Тогда специальное оборудование потребуется, да и времени сколько... Мы ж не кроты... Нас всего шестеро, надо реально свои возможности рассчитывать, — помимо Дениса и Толика в «народные мстители» записались Садист, Глюк, Горыныч и неутомимый Ортопед, без которого такое мероприятие не могло обойтись в принципе. Больше привлекать народа не стали, толпой в теплотрассе делать нечего, при габаритах братков там будет просто не развернуться. — Вычислить надо, где центральный зал.

— Давай так. Я к ним человечка пришлю, типа, барыга насосанный, спонсор, блин. С радиомаячком. Он там побродит, а вы снизу пеленгатором просечете. Как тебе?

— Грамотно. Тебе, Толян, в разведку надо. Я бы сам не додумался.

Нефтяник осклабился — ему редко говорили такие слова.

Рекогносцировку проводили Денис с Садистом. Горыныча оставили у входа. Сторожить, чтобы кому-нибудь не пришло в голову захлопнуть люк.

Олег бесшумной тенью скользил по лабиринту труб, временами сверяясь с картой. В руке он сжимал любимый маузер революционного образца, сохраненный со стародавних времен. Пистолет был надежен, бил точно и мощно. Садист предпочитал его другим из своего обширного арсенала. Практически стопроцентно любой, кто встретился бы ему на пути во чреве подземного мира, был кандидатом в покойники. Долгих разговоров Олег избегал. Денис старался не отставать, спотыкаясь о всякий мусор на дне трубы и размахивая фонариком, как дубинкой.

Что такое клаустрофобия [70], Рыбаков понял сразу, как только прошли первый поворот, — в шахтеры он явно не годился.

— Надо скейтборды взять, аккумуляторы везти и баллоны, — обернулся Садист.

— Расчистить надо трубу, иначе застрянем...

— Если сегодня определимся, завтра Глюка пошлем с пацанами, дорогу готовить.

— Нет уж, Олегус. Мы тогда их месяц тут искать будем, они ж потеряются в момент. Будут потом легенды о группе Минотавров складывать... Оголодают, на людей бросаться будут, всех сантехников сожрут.

Садист хмыкнул.

— Это точно. Ладно, я с ними сам пойду — Левашов посветил на карту, присмотрелся и направил фонарь в потолок.

— Пришли, здесь должно быть.

— Давай пеленгатор.

Антенна вошла в заранее просверленное отверстие. Стрелка индикатора качнулась и замерла.

— Метров шесть-семь. Нормально. Хватит, никакой разницы нет. Фонарь выключи...

В кромешной тьме отверстие источало тонкий лучик света. Денис зажег спичку и поднес поближе к дырке. Пламя затрепетало.

— Тяга есть. И щели в полу тоже. Явно наши строили, тяп-ляп, доски не подогнали. И с теплоизоляцией повезло — они воздушную подушку используют, — Садист внимательно осмотрел свод трубы.

— Это неплохо. Газ пойдет нормально, — Денис включил фонарь, — для наркоты дырку в полу все равно сверлить придется, там взвесь, насосом качать будем...

— Ну чо, обратно двигаем?

— Подожди, — Денис обозначил мелом справа и слева несколько цифр. — Теперь сразу найдем.

— А эти? — Садист указал в потолок.

— Чужие здесь не ходят. Если кто заберется, подумает: строители оставили. Я на обратном пути еще нарисую. Запомни — здесь сорок два и пятьдесят восемь, сотка в сумме. В других местах сходиться не будет, я другие цифры поставлю.

Садист кивнул.

Первым из люка вылез Денис. На кирпичном выступе сидел Горыныч и индифферентно покуривал. У стены подвала лежал связанный собственной курткой какой-то мужик и мычал.

— Ты что? — зашипел Денис. — Халтурку на работу прихватил? Пока суд да дело, из барыги бабки потихоньку выдавливал? Кто это?

— Да я что, — Горыныч посмотрел на перемазанного Садиста, — этот пришел откуда-то сбоку... Сантехник, говорит... Я ему сказал, чтоб валил отсюда, а он не идет... Ну, я не стерпел... А чо, надо было того? — Браток показал удушающее движение. — Так это я быстро.

— Совсем сдурел, — весь план оказался под угрозой — Отойди от него!

Мужик засверкал глазами и снова замычал — в углу валялась сумка, из которой торчали инструменты. Похоже, это действительно был работник жилконторы.

— Чо делать? — спросил Садист. — Если отпустим — все...

— Здесь рядом у кого-нибудь дача есть?

— Есть. У Филина, недостроенная... Гугуцэ недалеко турбазу снимает, дом большой... Пятьсот баксов в месяц...

— Меня цены не интересуют. Кто там живет?

— Кочегар. И из пацанов, если кто отдыхает...

— Иди звони... Скажи, клиента привезем скоро...

— Печку готовить? — деловито осведомился Горыныч.

— Не надо...

Денис присел рядом со связанным сантехником.

— Слышь, мужик, ты выпить любишь?

Сантехник опасливо кивнул.

— А хочешь дней пять попить в хорошей компании?

Пленник кивнул гораздо более заинтересованно.

— Вот и славненько. Давай поднимайся, я тебя развяжу...

— А не обманете? — спросил канализационщик, выплюнув кляп.

— Отвечаю, — Денис развязал ему руки. — У тебя семья есть?

— Не...

С улицы вернулся Горыныч.

— Там Циолковский с Антифашистом отдыхают. Обрадовались, им третьего к покеру не хватает. Печник не умеет...

— Ты в покер играешь? — Рыбаков пнул ногой люк. — Сантехник утвердительно затряс головой. — Ну, если там Циолковский, я спокоен. Кто любит выпить, с Андрюхой не расстанется.

Так оно и вышло.

Когда «эксплорер» Горыныча подкатил к базе, ворота уже были гостеприимно распахнуты. Циолковский сноровисто извлек сантехника из машины, снял повязку с глаз и сразу вручил стакан. Все, гостя не выпустят минимум неделю, да и на своих ногах он уйти явно не сможет.

— Хорошо получилось, — сказал Садист. — А то где бы мы другой вход искали?

Ксения задумчиво покачала головой.

— Если все так просто, то получается, что по теплотрассе можно попасть куда угодно.

— Верно, — Денис сидел на диване, по-турецки скрестив ноги, — где есть жилые дома или вообще здания, то да. Схемы только доставать сложно. Если есть военные или спецобьекты, то не дадут. Центр города тоже вряд ли... По идее, схема коммуникаций — это закрытая информация.

— Музеи — это спецобъекты?

— Думаю, да.

— Плохо.

— Так, Ксюш, бомбить их без толку. Все до нас растащили. Там просто труба — не меньше половины картин уже копии, разворовывать еще в шестидесятых годах начали... Самые известные — конечно, подлинники, а шелупень всякая — малые голландцы там, экспрессионисты, импрессионисты — почти все подделки. Вон у Толяна на даче этюд Моне висит. По каталогу — в Русском музее должен быть. И еще десяток картин. Так у Толяна — точно настоящие, а в музее — копии. А в запасниках совсем мрачно — там часто описи нет, сами не знают, что хранят... Ящики наставлены, а что в них...

— А где запасники обычно?

— В подвалах, где ж еще...

— Ну и?

— Что ну? Думать надо... Мысль, конечно, здравая, государство не обеднеет. Если уж брать, так только то, чего не хватятся и продать с выгодой можно... Только в музеях охрана. А если там датчики объемные, в подвале? Или инфракрасные лучи?

— Очень я сомневаюсь... Если там, как ты говоришь, бардак, то в подвалах этого быть не должно...

— Тоже верно, — Денис задумчиво полистал пухлую записную книжку, — надо повспоминать, где что слышал... Конкретный объект нужен... Стой, мне отец говорил, что в Казанский собор после революции много всякого хлама свезли, в подвалы, и с тех пор не трогают.

— Ну и что?

— А то, что там музей атеизма располагался... Значит, вещички из церквей тащили и то, что к религии отношение имеет...

— Так, уже теплее...

— Казанский совсем развалился, денег у них нет, атеизм прикрыли... Но это — центр города, совсем не гут, даже, я бы сказал, совсем не зер гут.

— Почему?

— Терроризм, то-се... Спецслужбы пасти могут. В сам музей устраиваться на работу толку нет, можно дворником где-нибудь по соседству...

— Давай, дорогой, лошадей не гнать. Ты узнай сначала, что и как в смысле ценностей, а потом уж решим...

— Так, узнавать будешь ты, — решил Денис, — есть у меня мужик один знакомый, искусствовед. Фанаберии [71] хоть отбавляй... Тебе надо к нему подкатить, типа, журналистка, о музеях Питера пишешь... Даже контакт есть — у него друг в Штаты уехал год назад, вот от него и представишься... Он в каком-то комитете по культуре работает, сейчас телефон посмотрю.

— Молодец. За что я тебя люблю, так это за твою милую непосредственность — надо музей ограбить, значит, способ ищешь. Не задаешься вопросом, а хорошо ли это...

— Денег срубить — это всегда хорошо. Между прочим, ты первая начала... У тебя тоже один ответ: доллары в чужих руках — это оскорбление лично тебе.

— Жизнь такая, милый, — проворковала Ксения.

— А кто спорит?

— Нашел телефончик?

— Вот... Ты когда двинешь?

— А сейчас и поеду. Время — час дня, с улицы позвоню, если он на месте — сегодня и возьму интервью.

* * *

Следователь Выборгского отдела Султанов пришел к заместителю прокурора района Воробейчику, доложил о находящихся в производстве делах и получил от него ценные указания по психиатрической экспертизе свидетеля. Воробейчик совершил столь странный поступок, руководствуясь исключительно личными мотивами — свидетель, Дмитрий Огнев, достал его до печенок своими заявлениями.

По закону Огнев был прав — бравые менты сделали у него обыск, вывезли все имущество, долго мурыжили с дурацким уголовным делом, наконец прекратили его за отсутствием состава преступления, и тут оказалось, что из арестованных вещей уцелела только половина. Куда делись портативный компьютер, музыкальный центр и двадцать две из двадцати четырех тысяч изъятых в качестве вещдоков долларов, никто «не знал». Огнев озверел и начал писать жалобы. Воробейчик был вынужден прикрывать своих сотрудников еще и потому, что коммерсант, попытавшийся с помощью уголовного дела «наказать» Дмитрия, был его дальним родственником.

Зампрокурора по надзору за милицейским следствием был человек недалекий и решил, что психиатрическая экспертиза должна напугать Огнева, показать «возможности давления» и заставить его отказаться от продолжения эпопеи с заявлениями. Султанов был знаком со «свидетелем», даже проводил пару доследований по его делу, но Воробейчику не возразил. Следователь устал от заявителя. Копаться в том бреде, что представляло собой уголовное дело, не хотелось.

Единственное, чего не учли «гиганты мысли», так это того, что своими действиями они спровоцировали Огнева на адекватный ответ.

* * *

Шестерка «неуловимых» собралась для окончательного обсуждения предстоящего действа. В квартире громоздились баллоны с закисью азота, скейтборды, стояли насос и аккумуляторы. Хорошо, что здесь никто не жил.

Слово взял Толян.

— В воскресенье у них сбор большой. Пацан, что с «маячком» там крутился, пока вы его пеленговали, слышал, типа, делегация приезжает, из Бостона, новых членов во что-то посвящать будут... Короче, церемония торжественная... Пацан говорил, что называется как-то стремно. Инициатива, что ли...

— Инициация, наверное, — Денис нахмурился. — Но у свидетелей вроде такого нет... Не понимаю, может, они и не иеговисты совсем.

— Да какая разница! Замочить бы, — размечтался радикальный Ортопед, — потравить газом и из автомата...

— Это успеется, — успокоил его Денис — Если на этот раз облажаемся, я тебе сам патроны подносить буду... Что со съемкой?

— У нас интерактивное телевидение, — заявил Толян, — будут.

— Скорее, если по рожам ихним судить, интер-пассивное, — бухнул Садист. Коллектив отвлекся.

— Издалека снимать будут, — после трехминутной оживленной дискуссии, вызванной репликой Садиста, смог продолжить Нефтяник, — метров с трехсот...

— Криков не услышим, — огорчился Глюк. — Микрофоны надо поближе...

— Поближе нельзя, дозу схватишь. Там мои на чердаке, откуда съемка вестись будет, остронаправленный микрофон установили, все путем, — пояснил Толян, — на открытой местности каждое слово до полукилометра берет...

— Надо несколько, — не унимался Глюк.

— Щас тебе! Ты знаешь, сколько они стоят? То-то! Мы не в Голливуде, нам Оскара не получать, — встрял Рыбаков.

— Нам надо за час там быть, — определился Нефтяник, — еще две дырки сделать, для порошка. Химики мои такое натворили, говорят, стадо слонов с ума свести можно.

— Респираторы где? — спросил Ортопед.

— Вон, в ящиках... Новые, на пластинах, удобно. На два часа держат все газы...

— Кроме папаниных, — заметил Денис, любивший точность.

— Кстати, — хлопнул себя по лбу Глюк, — Диня, тебя Игорек просил позвонить.

— Позвоню потом. Сегодня пятница, в воскресенье — оперэйшн, распыляться нельзя. У него срочно? А то у меня еще вагон дел на завтра...

— Да нет, просто сказал, как увижу, передать... Там у него чудик один объявился, побазарить надо...

— Хорошо. А что он сам не звонит?

— Да он книжку свою электрическую разбил, когда ногу сломал... А там все телефоны. Щас на даче сидит, лечится, я к нему вчера заезжал...

— Ага, в порядке заботы, — кивнул Денис. — А ногу об кого?

— Ой, блин, там ваще цирк... Поехал в офис, торопился, из «шестисотого» своего выходил, блин, и не заметил, что плащ дверью прищемил, когда захлопывал... Братаны ждали, спешил... А там лужа, прям у входа. Ну, Игорян — то присел, типа, перемахнуть решил, чтоб ноги не мочить... Пацаны рассказывали, они его из окна видели... Ну, приготовился, прыгнул, только до половины лужи долетел — его дерг обратно! Бац башкой в «кабана»! Думали, все, пальнул кто-то из двери, кранты Игоряну... Подбежали, а он орет, за ногу держится.

— А голова?

— Нормально, не болит... Теперь дверцу только подрихтовать надо, да там вмятина небольшая — «Мерс» уже на станции.

— Ты ему позвони, скажи, я в понедельник сам к нему подъеду.

Ксения варила борщ и одновременно рассказывала о своем походе к искусствоведу.

— Ну и трепло же он, Диня! Неудивительно, что у нас культура в таком состоянии. Сидит такой Шариков, бумажки перебирает, в кабинете — грязища, век не убирали. А изображает из себя! Я когда у него спросила, как мне его в статье назвать, так он целый список выложил — и доцент, и кандидат наук, и бакалавр университетов каких-то, правда, все в Урюпинске или Крыжопле. Он и методички в институты пишет, и книги, стал турусы на колесах разводить, все про свои заслуги... Ты что хихикаешь?

— Да подумал вот, надо специально для наркушников рок-группу создать и назвать — «Турусы на колесах». Во популярность будет...

— Брось дурить. Дальше слушай — вывела я его на Музей атеизма, он подскочил, руками машет, кричит — наследие позорного прошлого!

— А сам, сучок, там работал...

— Естественно, он мне рассказал, что культурные ценности от коммунистов спасал... Дай соль, там, за кастрюлей... Я его мягко так и спрашиваю — а что в музее было? Он задумался, видно, не очень этим во время работы интересовался. Да ничего особенного, говорит, иконы, утварь церковная, мебель, это все во время войны в подвал снесли и бросили.

— Ну и что?

Ксения хитро взглянула на мужа и стала неторопливо резать болгарский перец.

— Не тяни! Что ты узнала?

— Вот тут-то и начинается самое интересное... Там перекрытие в подвале обвалилось, половина помещения оказалась отрезанной. А денег на ремонт нет.

— Вот это фокус! То есть полподвала вообще никто тронуть не может? Здорово! А во вторую половину ходят?

— Не-а. Боятся. Они считают, что там, кроме хлама, ничего нет. Комиссия году в девяносто первом приезжала, бумагу написали, что ценностей в музее нет, и уехали. С тех пор все по-прежнему... Ты сметану купил?

— Да... Так, надо в жилых домах по соседству подвальчики осмотреть, ход должен быть...

— Ты никого привлекать не собираешься?

— Зачем? Конечно, нет. Неизвестно же, есть там что или нет. Выволочем, посмотрим... Он про охрану ничего не говорил?

— Я сама после разговора в собор подъехала — там милиция стоит, один на входе и, возможно, один пост внутри... Мне лично ничего не приглянулось, там экспозиция какая-то сейчас. Ерунда, абстракционисты вроде идиота Малевича... Ну и иконы, естественно...

— Нам иконы без надобности... Нас что-нибудь малогабаритное интересует...

— Вывоз обдумай. Если объем приличный, мне надо сориентироваться, где машину ставить...

— Рано еще. Не знаем пока ничего. Я думаю, где инструмент взять, там, скорей всего, стену ломать придется и трубу пилить, чтоб до подвала добраться.

— А шум?

— Это ерунда. Кто там под землей услышит? Я, после того как с сектантами решим, у братанов дрель заберу. Толян классную купил, немецкую, сверла по полметра. Если стена кирпичная, то стыки легко рассверлить, и все, вынимай один за другим... У нас сколько денег осталось?

— Двенадцать тысяч, — финансами ведала Ксения.

— Ты десять отложи, на расходы...

Ксения помешала борщ.

— Где хранить будем, если ты там что-нибудь обнаружишь?

— В Петроградском, на Бармалеева, там дверь железная... У нас договор на год, квартира оплачена, осталось месяцев восемь. Справимся... До морозов успеть надо. Я думаю, от Грибонала [72] идти надо, с другой стороны — вряд ли...

— А там теплотрасса есть?

— Должна быть. В крайнем случае остается канализация... Какой-нибудь путь найдем, безвыходных положений не бывает...

— А сбыт?

— У нас сегодня вечер вопросов и ответов, — Денис закурил и покачался на табуретке, — я с Юликом поговорю, намекну, что родственник кое-что продать хочет, тот завсегда готов левачком, мимо магазина, принять... Как пионер, в любое время дня и ночи... И человек проверенный, не подведет. Сколько уже раз к нему обращались — без проблем... Он же сидел два раза за это, законы знает...

— А денег у него хватит?

— Хватит. Он до полумиллиона за день соберет. Может кредитку открыть, в любой стране... Его клиенты тоже светиться не любят, сейчас время такое, купишь, чего подороже — и получай отморозков в масках. А если бабки по безналу — совсем вилы, либо из банка, либо из налоговой стуканут. Они ж, сволочи, в связке с бандитами работают...

— Ты тоже.

— Я — другое дело. Я братве из обостренного чувства социальной справедливости помогаю. Они ж не грабят, не ломятся в квартиры — Вежливо, интеллигентно, больше коммерцией заняты... Да и смысла, Ксюша, в гоп-стопах никакого, там прибыли на копейку, а заморочек — на рубль. И ловят их быстро. Вообще, грабить — самое невыгодное.

— А барыги подшефные? Они твоих друзей грабителями считают...

— Конечно. Только забывают, что если уж вписываешься куда, то честно вести себя с «крышей» надо. Если барыга нормальный, с пацанами делится, проекты совместные бананят — чего его трогать? Вон у Антона фермеры такие есть, и продукты качественные, и, если что, ребят на хуторе спрячут... Им Антон своего бухгалтера и послал, тот от налогов уйти помогает. Все довольны, за мясом и овощами только к ним ездят, кстати, ты не улыбайся, и платят за продукты. Антон всем объявил, что услышит, кто не заплатил — в десять раз больше отдаст. Такие примеры — единицы, но все-таки есть...

— Тебя послушать, братки прям Робин Гуды современные...

— Да не так все примитивно. Барыги-то изначально сами виноваты. Ведь как все начиналось — ну, были спортсмены, клубы, секции. Народ физкультурой занимался, на все остальное плевать было... Кто-то в госфирмах работал, кто-то в коммерции, но таких очень мало было. Теневики ведь раньше уголкам [73] в общак платили, и все. Никто в начале перестройки не стал по кооператорам бегать с воплями — дай денег! Глупо было, они сами стали здоровых мужиков нанимать... У наших коммерсантов психология бурозубок, мыши есть такие, только жрут, и все, минут двадцать не покормишь — сдохнет. Ну, запутались они сразу во взаимных расчетах, и к государству, к милиции, не обратишься — бабки левые, черный нал, где взял — не объяснить... Ну, они к пацанам помощнее — надо с должника получить. Вот адрес, телефон, фирма, вам — половину. Те раз съездили, два, десять — и понеслось. Барыги уже друг от друга стали команды нанимать, никто с деньгами расставаться не хочет, самых умных из себя корчат. А спрос рождает развитие отрасли! Вот барыги сами наплодили бандюганов, а теперь орут — помогите! Как же! Если сегодня начать кому-нибудь помогать, то сразу вопрос возникает — а как ты, милый, дело свое развиваешь? Первоначальный капиталец откуда? Чего у тебя две трети сделок — левые? Там вопросов больше ответов будет. Братва, в отличие от государства, процент божеский устанавливает и в сделках помогает, за долю малую... Но малую! Барыгу разорять бессмысленно, он же регулярно отстегивает. Есть, естественно, и идиоты, но мало таких, не выживают. Закон джунглей, звериная ухмылка капитализма... А государство налоги установило почти сто процентов, а в сделках только мешает, чиновники вообще без взятки ничего не делают, менты практически не работают...

— Ну, преступления все-таки раскрывают, — Ксения задумчиво облокотилась на стол.

— Если «терпила» сам доказуху соберет — тогда да, и потом докладывают — вот мы какие молодцы. Сами ни черта не умеют, все рыщут, где бы урвать... У меня одноклассница, Светка Сачкова, в суде работает, рассказывала... Дела смотрят: ничего не понятно, все за уши притянуто, ошибки грамматические, допросы вообще нечитаемы, протоколы дебильные, половины документов не хватает. На доследование процентов семьдесят дел отправляют. А потом наши журналисты вместе с ментами возмущаются — ах, суд отпустил на свободу, ах, дело закрыли! А они суду, кроме своих бредней, что-нибудь предоставили? Там же любое сомнение в пользу обвиняемого. Я про заказные процессы сейчас не говорю... А у нас, как на ментов посмотришь — вот тебе и лучшее доказательство невиновности подсудимого, сразу сомнение в их словах возникает... Глазки в кучу, ручонки как у снегоуборочной машины — все к себе гребут, рот откроет — вообще туши свет!

— У тебя карикатура выходит...

— Верно, — Денис вздохнул, — а что делать? Других-то нет...

Позвонили в дверь. Пришел Юрий Иваныч и поделился радостью — его ротвейлер снова стал отцом.

— Ты щенком имеешь? Или деньгами? — поинтересовался Денис.

Иваныч замахал руками.

— Ничего не беру, это сыночке для здоровья...

— Ну, тады конечно, для здоровья всем полезно, — Денис хитро взглянул на жену. — Борщ будешь?

— Нет, только поел.

— Кофе, чай, сок? Может, водочки?

— У тебя же нет.

— Конечно, это я так, интеллигента из себя строю, вежливость надо проявить. Ну, а как насчет кофеина в организм забросить?

— Это с удовольствием. Курить можно?

— Юрик, ты прям как не родной. Двадцатый раз бываешь, а все спрашиваешь.

— Как там «человек-торшер» себя чувствует?

— Комбижирик? Нормально, к лампам дневного света готовится, глотать во всю длину будет. Сейчас тренируется...

Ксения выставила чашки и сахар. Денис вскочил.

— Я сам, дорогая, садись, кушай...

— Лучше ты посиди. Еще Юрика обваришь...

— У меня случай один был, — вступил Иваныч, — на пароме в Швецию ходил мэтром, ресторан на верхней палубе, солидно... Туристы богатые. Это в семидесятых было, тогда наши почти не ездили... Сплошь фирмачи. Когда качка, трудно блюда разносить, официант же три-четыре штуки на подносе несет, специально учат на пальцах удерживать растопыренных. Все равно тяжело. А если стопочку принял — совсем. Был у нас Аркадьич такой, маленький, на возрасте, не просыхал никогда... Ну, в тот вечер, помню, макароны были, сверху мясо, соус. Макароны — хорошо, они к тарелке липнут, не скатываются, если поднос отклонишь. Поначалу, кстати, иностранцы не понимали, что это такое, наши макароны, думали, декоративное украшение, типа лепешки, на которых в некоторых странах еду подают... Аркадьич тогда разносил. Уже вроде ползала обслужил, трезвый почти. Тут чего-то качнуло, и он мужику тарелку на грудь вывалил... В принципе, не страшно, бывает. Извинился бы, рубашку тому постирали бы, и все. Но Аркадьич, видимо, что-то недопонял или в мозгу перемкнуло... Он вторую тарелку — хвать, и на голову соседа! Третью — в иллюминатор метнул, макароны по стене размазались. Пикассо! Со стола соусницу схватил и на голову себе вылил. Потом на середину зала вышел, поклонился и говорит: «Шоу, господа!»... Мы там попадали, это ж ЧП... А ничего, иностранцы посмеялись, поаплодировали, никто не скандалил... Аркадьича, правда, после рейса на берег списали, капитан настоял...

— Не повезло мужику. Ему бы в артисты!

— У нас там все артисты были. «Театр нетрезвых миниатюр»...

— Знаю. Три по сто закажешь, так все в один двухсотграммовый стакан влезут. Коктейль «Салям алейкум, контрольная закупка» называется...

— Это еще что! Я в институте учился, ну, комсомольские оперативные отряды всюду были. И у нас точки общепита проверяли, по профилю, с двумя обэхаэсэсниками обычно один наш. Я тоже попал как-то, «Асторию» проверяли. Мне вообще везло, я ж детдомовский, почти во все рейды брали, типа, положиться можно, чувство локтя с детства... Ну, короче, первым меня запустили, в лицо никто не знает... Я сел, заказ сделал, народу — никого... — Адольф решил, что пора проявить дружеское расположение к гостю, и чуть не сковырнул его со стула, — хороший пес, хороший... Так вот, заказ приносит дедок лет семидесяти, он в «Астории» еще с довоенных времен работает... А там — половина порции, не больше... Мне мусоров ждать надо, а их нет чего-то. Сижу, не ем, тарелку кручу, порцию мяса от гарнира аккуратно отделил, чтоб взвешивать удобнее было... и тут вижу: из-за занавески завпроизводством жало свое высунула, посмотрела и спряталась... Мы тошниловку какую-то проверяли, меня тоже первым пустили, вот она и запомнила... Там тоже завпроизводством была... Тут другой официант вылетает, с ним эта баба, в перстнях вся, второй поднос тащит... Подошли, говорят, извините, ошибочка вышла, перепутали тарелки. Ну, вижу, все — раскрыли. Говорю — как же ваш официант перепутал? А это ученик! — отвечают. Я и рот разинул. Как, говорю, ученик, он небось царя помнит... Ладно, порцию взял, а там мяса с полкило, это вместо ста пятидесяти грамм... Во порции у вас, говорю, и что — недостач не бывает? А баба эта, не моргнув глазом, — а мы, если что, сами доплачиваем!.. Я и пошел, только рукой махнул... Их же ничем не пробьешь...

— Это точно, — подтвердил Денис, — дурная страна...

— Опять максимализм, — сказала Ксения. — Юрик же работает...

— Исключения только подтверждают правило. Дай Бог, если у нас одна десятая населения нормально трудится, вот на них все и держится... У нас сейчас как на фронте, две линии окопов — в одной правительство, чиновники и силовики разные, в другой — народ вместе с бандитами, которые, в принципе, часть народа. Ну, кое-кто переметнулся, интеллигенция в первую очередь — их же только сладким куском помани — бегут, повизгивают, у кормушки крутятся... Интеллектуалы, как ни парадоксально, в основном вместе с криминалом, а вшивота эта, актеришки, писаки, «совесть нации» — поближе к власти. Петиции скоро начнут Президенту писать — ах, защитите наше любимое правительство от народа! Было уже, проходили... Правильно сказал партайгеноссе Геббельс: «Когда я слышу слово “культура”, я хватаюсь за пистолет!»

— Экстремизм какой-то... Есть же нормальные люди, — не согласилась Ксения.

— Опять исключения, — Денис отхлебнул чай, — таких очень мало. Чтобы сделать что-то стоящее, время надо и деньги, чтоб о них не думать. Одни стремятся к богатству, другие — к популярности, третьи — как им кажется, заслужить уважение или страх... Все это корыстные побуждения. Из великих людей века можно только Альберта Швейцера, Сент-Экзюпери и Льва Николаевича Гумилева назвать. Все, больше нет.

— А диссиденты? — неожиданно спросил Юра.

— Чего это ты о них вспомнил? И кто из них, например?

— Сахаров.

— Как же! Цукерман просто развлекался. В Горький его, видишь ли, выслали. Да в Горьком крупнейшие институты, он и там работал — Сахаров был секретоносителем высшей категории! И КГБ там за ним не следил, а охранял! А это большая разница. Следить за ученым толку нет никакого, все интересное — у него в голове. В Комитете ребята сильно башковитые сидели, они таким бредом, как слежка за Сахаровым, заниматься бы не стали... Поэтому он и дверь в квартиру не запирал — а чего бояться? При любом варианте через секунду группа сотрудников спецотдела со стволами в его коридор бы залетела. Соседи-то кто были? Правильно, комитетчики... Там группа и дежурила. Таких людей до конца жизни охраняют. С женой ему не повезло. У меня мнение есть, не знаю — правильное или нет, все равно правду вряд ли узнаем, что женщина его — чистой воды подстава спецслужб западных. С первой женой его развела, и началось — протесты, выступления по темам защиты прав человека, в общем — отвлечение от работы. А в смысле создания ядерного оружия Сахаров крупнейшим специалистом был. А так — одна история с червонцами чего стоит!

— Какая история?

— Да Цукерман в «Березку» приперся, товара набрал и на кассе червонцы по курсу выложил, шестьдесят три копейки за доллар... Те обалдели. А он орет, требует, чтоб ему все продали — на червонце-то написано, что золотой эквивалент имеет! Ну, старший той группы, что его в тот день вела, к директору заскочил, перетрещал, и продали в лучшем виде, заходить еще приглашали... Тут сам Сахаров обалдел, его женушка проинструктировала, что в ментовку потащат, мол, готовься, Андрюша! Уже и штатовский консул предупрежден был, что «борца» за решетку кинут. Не вышло! Не удалась провокация, жена его небось вечерком ему скандальчик учинила за то, что тот облажался... И не смотрите на меня так, это на самом деле было.

— Не любишь ты их, — сказал Юра.

— Я не девочка — любить, не любить. Я обоснованный взгляд на вещи уважаю. Дело не в том, кто за что выступает. Если логически доказывает свое мнение — замечательно, я не против. Но если из кормушки жрал, а потом туда плюет — это никуда не годится. У наших гениев современных комплекс собственной значимости и неповторимости. Да их через сто лет и помнить-то никто не будет. Все эти разговоры о непонятости современниками — туфта полная! Если современники не оценили — и следующим поколениям это на фиг не надо. Общество сохраняет только то, что на совесть сделано, в любой сфере жизни.

— Что-то ты разошелся, — улыбнулась жена.

— На завтра себя накручиваю. На благое дело идем...

Глава 10

Экзорцизм по-русски — 2

— Ну, и что вы меня вызвали, в воскресенье-то? — лениво спросил Огнев.

— Мне протокол допроса снять надо, — Султанов заправил лист в печатную машинку.

— Надо так надо... Курить можно?

— Да, пожалуйста, — сам Султанов не курил. — У меня тут к вам несколько вопросов, Дмитрий Семенович.

— Ради Бога, Иса Мухтарович, задавайте. Чем могу, так сказать, тем и отвечу... С паспортных данных начнем или как?

— Нет, я уже все это вписал... Вот у меня первый вопрос — вы в армии служили?

— Ну, служил, — улыбнулся Огнев.

— У меня сведения есть, что в спецназе.

— Откуда, интересно? Я вроде вам этого не говорил...

— Милиции многое известно, — значительно сказал Султанов.

— Ну и выясняйте дальше... Официально пошлите запрос в Министерство обороны, там вам и ответят, — снова улыбнулся Огнев.

— Это я уже сделал.

— И что? Не удовлетворены?

— Я обязан составить протокол допроса, — начал злиться Султанов, — и прошу вас отвечать.

— Да кто ж против? Всегда с радостью.

— Так вы подтверждаете?

— Что?

— То, что в спецназе служили...

— Конечно, от недремлющего ока следствия разве что скроешь.

— Хорошо, а где именно вы служили?

— Допуск покажите.

— Какой допуск? — растерялся Султанов.

— Прямоугольничек такой, бумажный, с полосочкой красной, буковки там черные должны быть. Я прочитаю, и поговорим...

— А что, это обязательно?

— А вы не знали? Армия, знаете ли, кому попало информацию не выдает.

— Я не кто попало, а следователь, — в голосе Султанова явно слышалось раздражение.

— Для армии вы — именно кто попало, — наставительно сказал Огнев, — им что следователь, что дворник — все едино. Не понимают они тонкостей души гражданских лиц...

— У меня на столе уголовное дело в возбужденном состоянии, — сказал Султанов, — и если вы свидетель, то обязаны отвечать на вопросы...

— Не вижу...

— Что не видите? — не понял Султанов.

— Дела в возбужденном состоянии.

— Вот оно, — Султанов указал на лежащую папку.

— Оно в спокойном состоянии, — совершенно серьезно сказал Огнев, — было бы в возбужденном — стояло бы на столе вертикально и бросалось бы на входящих в кабинет женщин, — Султанов на несколько секунд потерял дар речи.

— Да вы не переживайте, Иса Мухтарович, я ни на что не намекаю. Скучно просто так сидеть.

— Вы думаете, Дмитрий Семенович, что мне доставляет удовольствие снова всем этим заниматься?

— Это ваша работа. А если без удовольствия трудитесь, то это никуда не годится.

— Хорошо, оставим эту тему. Вернемся к вашей службе в армии.

— Я уже все сказал.

— Но служили-то вы где? На территории России?

— Тогда СССР был...

— Да, СССР. Так на его территории?

— Конечно. А где же еще? Тогда весь мир был зоной интересов Союза. Как по радио говорили — «Мы не позволим натовской военщине вмешиваться во внутренние дела Советского Союза во всех уголках земного шара!». И я полностью с этим согласен, — Огнев достал зажигалку и прикурил. — Можете дословно записать.

— Я просто запишу — на территории страны.

— Не забудьте указать какой, а то потом еще обвинение предъявите, типа, в американской армии служил, гад, — Огнев методично «добывал огня» [74].

— Расшифровывать не будете, какие части?

— Не-а. Пусть вам «гарны хлопцы» из ФСБ расшифровывают, это их прерогатива, они страсть как любят на такие вопросы отвечать... Обратитесь в управление по военному округу, сформулируйте конкретику. Обещаю, что передачки в СИЗО на Захарьевской [75] лично носить буду...

— Не ерничайте! Если информация о вашей службе в армии является закрытой, так и скажите...

— Я вам об этом уже час твержу...

— Я записал. Контузии или ранения были?

— Опять двадцать пять! Кто ж вас надоумил-то? Воробейчик все успокоиться не может?

— При чем тут Иван Борисович?

— Как при чем? Он же ваш начальник.

— Он надзирающая инстанция, зампрокурора...

— Вот пусть тогда своим прямым делом займется. Он вещи мои нашел?

— Это моя задача, в рамках дела...

— Тогда вы мне ответьте.

— Я разберусь и отвечу.

— Вы уже год разобраться не можете. Вместо того чтобы этот вопрос решить, все какие-то проблемы придумываете.

— Я веду объективное расследование.

— Ага, лучше бы бывшего терпилу нашли...

Это был удар в поддых.

Экс-потерпевший действительно сбежал, его хотели лицезреть не только Султанов, но и в прокуратуре Петроградского района, где на него было заведено дело. Султанов хорохорился, но было понятно, что он просто поддерживает имидж независимого следователя — без допроса другой стороны что-либо сделать Огневу он не мог. Дмитрий это знал и бесконечно требовал очных ставок со своим обидчиком. В прокуратуре, где коммерсант, начавший все это, был под подозрением в совершении у Огнева вымогательства и ряда других, не менее тяжких с точки зрения закона, действий, очень ждали результатов расследования Султанова. Хотя прокурорский следователь, Светлана Владимировна Полякова, женщина широкой натуры в смысле объема бедер, тянула резину, придумывала отговорки, в общем, вела себя обычно для стражей порядка, Огнев не унывал, раз в неделю писал заявления в оба района, исключительно на имя прокуроров, делая ксерокопии и рассылая их в обязательном порядке и в прокуратуру города, и в Генеральную в Москву, и в Министерство внутренних дел.

Такая форма «бумажной войны» приводила к тому, что раз в месяц кто-нибудь из должностных лиц получал выговор и день-два работал нормально. Огнев был педантичен, времени у него было навалом, и уголовные дела представляли для него уже больше научно-исследовательский интерес. Тему изысканий пытливого «ученого» можно было обозначить так — «достижение максимального уровня идиотизма для оправдания собственного нежелания или неспособности работать на примере отдельно взятых разнополых представителей органов правопорядка». Материал был накоплен на солидную диссертацию, содержал массу перлов милицейско-прокурорской мысли и занимал почетное место на рабочем столе Дмитрия. Ввязавшись с ним в переписку, доблестные служители Фемиды совершили фатальную ошибку — уровень бюрократизма у Огнева соответствовал чиновнику из произведений Чехова и Салтыкова-Щедрина.

— Это не имеет отношения к сегодняшнему допросу, — Султанов нахмурился. — Я записываю, что ранений и контузий не было...

— Записывайте, записывайте. Вы прям как руководитель шахматной секции в Васюках — у меня все ходы записаны!

— Вы не Остап Бендер!

— Это да. Я, скорее, гробовщик Безенчук. — Разговор становился абсолютно ненормальным, Султанов дошел почти до точки кипения и злобно задал следующий вопрос:

— У вас сотрясения мозга были, когда вы боксом занимались?

— А с чего вы взяли, что я занимался боксом? — удивился Огнев.

— У меня так написано! Вот, пожалуйста, в протоколе допроса от шестого июня...

— А-а! Узнаю корявый почерк придурка Яичко! Это я в тот день из камеры выходил, мне по фигу было, что подписывать. Я ж обвиняемым был, за свои слова вообще никакой ответственности не нес. Да и не читал, если честно.

— Почему это не несли?

— По закону. Вы УПК откройте и посмотрите.

— Вы могли не подписывать или дописать свои возражения...

— Кому другому расскажите! Я в камере оставаться не хотел, а если бы не подписал — до сих пор в «Крестах» бы сидел. И так половину документов ваш Яичко из дела вытащил, когда вам передавал на доследование...

— Была служебная проверка, она ваши слова не подтвердила.

— А кто проводил? Замначальника вашего же следственного отдела, Выхухолева! Подтвердит она, ждите! Честь мундирчика защищает, вот и все. Ничего, будет и на нашей улице праздник, я в Главк письмишко отправил, они и поспрошают... Им-то Яичко по фигу! Ну, алкаш очередной, не они же за его воспитание отвечают. Вот Выхухолева и старается, небось Шлема ей установку дал...

— Кто?

— А, так вашего прокурора, Шлемазюка, на городском уровне называют.

— Вы очень много знаете, Дмитрий Семенович!

— А разве это плохо? Ученье — свет, а неученье — авария на АЭС...

— Значит, сотрясений мозга не было?

— Вы карточку мою из поликлиники запросили? Ну вот, там все и прочитаете. Что вы у меня-то выясняете?

— Так положено. Теперь еще вопрос — вы не возражаете пройти психиатрическую экспертизу?

— Ах вот оно что! — обрадовался Огнев. — Конечно, нет! С удовольствием!

— Вы можете отказаться, я насильно вас отправить не могу.

— Могли бы — я бы тут не сидел. Сейчас в руках дюжих санитаров бился бы, — трагическим голосом сказал Огнев. — Какое счастье, что я свидетель! Но я все равно согласен. Я ж понимаю, что если откажусь, так вы на пару с Воробейчиком будете глубокомысленно сомневаться в моей психической состоятельности и вообще перестанете на заявления отвечать. Не доставлю я вам такого удовольствия, всегда готов с людьми в белых халатах поговорить... Когда едем?

— Значит, вы не возражаете? — Султанов был явно разочарован.

— Ни на йоту. Так и запишите — через «и» краткое.

— Хорошо. Я договорюсь с экспертизой и вам позвоню...

— Да уж, будьте так любезны. Надеюсь, не в дверь, в сопровождении хмурых медбратьев со шприцем и смирительной рубашкой?

* * *

Денис с Ортопедом сидели в «ниссане» и ждали остальных. Оставалось минут двадцать. С места стоянки были видны толпы прихожан, втекавшие на территорию Центра Свидетелей Иеговы, огражденную высоким забором.

— Да, — сказал Ортопед, — напрямик ломиться без понту...

— Напрямик только дураки ходят...

— Я вчера прочитал, что эти, типа, не согласны с тройственностью Бога...

— Триединством, — поправил Денис, — это да. Я смотрю, ты, Мишель, всегда перед операцией интеллектуально подковываешься. Очень разумный подход к делу. Может, пособие издать, как барыг давить? Под твоей редакцией.

— Можно, типография есть.

— Жаль, не оценят потомки. А хотелось бы.

— У этих еще диктатура...

— Ага, тоталитарная секта.

— Замочить бы их, да Толян против, и ты.

— Конечно. Замочишь — знаешь, как копать будут? Тут же сотни людей. Это, братец, уже терроризм называется... Я со спецслужбой в прятки не хочу играть. И тебе не советую.

— А так чо будет?

— Невинное мелкое хулиганство.

— Мы чо, типа, бакланы [76], да?

— Ага. Особенно Толян. Главный баклан...

— Обидно, солидный человек... Эти нас вообще за людей не считают...

— А ты думал! Они бабки делают, как товарищ Асахара [77]. До них «белое братство» было. Те сели, эти — пришли. Жаль, что иеговистов вряд ли сажать начнут... Слишком сильные у них связи, не то что у придурков в простынях...

— А, эти... Слушай, это у них прикид пошел от купины необгоревшей?

— Ты хочешь сказать, неопалимой...

— Ну да...

— А купина тут при чем?

— Ну как же! В Италии, типа, плащ, в который Христа завернули, огнеупорный...

— Ты бы еще сказал — от Версаче! Ну, ты даешь, Майкл! Туринская плащаница и неопалимая купина — это же две разные вещи. Купина — это куст.

— Во я дурак, — растерялся Ортопед, — я же вчера Горынычу и Тихому два часа доказывал, что одежда длинная у сектантов от неопалимой купины пошла... Типа, покрой, как у Бога. Там еще в кабаке мужик влез, с разъяснениями, ну мы уже поддатые были, он как про какие-то растения стал говорить, тут Горыныч и озлобился... Сам ты растение, кричит, и мужику в рыло... Блин, неудобно получилось... Мужик-то прав был...

— А ты его найди и извинись, — предложил Рыбаков.

— Да ладно, не сильно ведь... А что за куст-то был?

— Терновый. По Библии, Моисей на гору взошел, куст загорелся, и оттуда Бог с ним разговаривал...

— А, я читал, — вспомнил образованный Ортопед, — забыл только, что Бог хотел...

— Евреев из Египта убрать...

— Ах да... А на фиг он из куста говорил? Сказал бы так...

— Как — так? У Моисея телефона не было, ему на трубу не гавкнешь... [78] Но у меня своя версия есть.

— Ну? — заинтересовался Ортопед.

— Для начала, куст был не терновый, а конопляный.

— Ну ты даешь! Мойша что, обкурился?

— Типа того. Я думаю, он на гору взошел просто так, по своим делам топал и набрел на посадки местных наркобаронов. Видит — ба! План [79] бесхозный, целый куст — отчего ж не попользоваться! Ну, листья собирать, сушить — влом, и бумаги для косяка [80], наверное, с собой не было. Спичку и бросил... Куст дымит, а он рядышком пристроился, притарчивает помаленьку.

— А Бог?

— Скорее всего, это охранник был... Дым на поле заметил и побежал тушить. Сзади подкрался и говорит — вали, мол, мужик, отсюда! А Мойша — то не разобрался, и немудрено — приход [81], такой качественный! В куст и вперился, думал, глюки пошли. Как, говорит, вали? Не я один, народец со мной иудейский! Тут охраннику небось сразу поплохело — представляешь, если толпа на гору явится? Все! Урожаю кранты. А за анашишкой любой народ примчится, только скажи. Ну, сторож и говорит аккуратненько: «А ты, мужик, вместе с народом и валяй...» Так евреи из Египта и потянулись...

— Класс! — восхитился Ортопед. — А чо, легко быть может! Под кайфом и не такое сотворишь...

Слева остановились «гранд-чероки» Садиста и черная «ауди» Нефтяника.

— Готовы? Пошли.

Шестерка «мстителей» собралась в подвале и нацепила брезентовые куртки, чтоб не испачкаться. Горыныч вновь оставался у входа, его строго предупредили — если кто войдет, давать наркоз [82] сразу, разговоры не разговаривать. Если менты — зашел пописать, — изображать пьяного и обязательно нажать кнопку на пульте в кармане. В тоннеле установили несколько лампочек с автономным питанием и радиовыключателем — пиротехника задействовали и на этот раз, только сейчас на месте он не присутствовал, смонтировал систему предупреждения ночью.

— Баллоны на месте, утром поставили, — сообщил Садист.

— Говорить тихо, — предупредил Денис. — На месте — только самое необходимое! Противогазы?

— С баллонами.

— Порошок?

— У меня, — Толик продемонстрировал толстенную бутыль с белым веществом внутри.

— Насос, дрель?

— На месте, аккумулятор там же, — отрапортовал Садист, — заряжен полностью, сто двадцать ампер-часов.

— Выше крыши хватит, — решил Денис.

— Все? Тогда вперед! — скомандовал Толян. Цепочка втянулась в люк, крышка мягко закрылась. Зажгли фонари и крадучись двинулись. Несмотря на отсутствие опыта, шли тихо, никто не гремел, хотя для всех, кроме Дениса, труба была узковата. Хлам на полу был отодвинут вбок, образуя довольно ровный проход шириной в метр.

— Как это вам удалось? — спросил Денис.

— А, — Садист махнул рукой, — у дворника в моем доме две лопаты взяли, для уборки снега, сюда привезли и пробежались пару раз с Ортопедом...

Фонарь высветил цифры.

— На месте, — шепнул Садист. Денис осмотрелся, нашел первую дырку и примерился.

— Нормально, давай! — Не глядя, протянул руку. На ладонь легла рукоять. — Это что?

— Маузер, — хихикнул Садист.

— Я тебе пошучу! — зашипел Денис. — Дрель давай! Я что, по-твоему, в потолок стрелять буду, дыры проделывать?

Весельчак Садист затрясся. Ортопед меланхолично крутил в руках штуцер.

— Ты что, Мишель, очумел? Положи шланг! Мы с такой работой друг друга потравим! Олег, дрель давай!

Сверло осторожно проделало две дыры рядышком, сантиметрах в тридцати от первой. Денис, поднятый Глюком, приложил глаз к одной.

— Фонари выключите! Ни черта не вижу! Ага... Сантиметров двадцать до досок... Включайте! Где сверло длинное?

Садист подал пятидесятисантиметровое сверло. Денис загнал его в держатель дрели, закрепил и воткнул в одну из дырок шланг миниатюрного пылесоса — при сверлении доски пола было важно всосать обратно все опилки, чтобы не выдать себя раньше времени.

— Так, Олег, аккуратно сверлишь, меня держит Мишель, Толя — ты ответственный за пылесос. Махну рукой, выключайте сразу. Давай, Миш...

Ортопед поднял Дениса, тот заглянул в свободную дырку.

— Выше! — Рыбаков ударился лбом. — Да тише ты, угробишь! Повежливее поднимай! Все, гасите свет и работаем!

— А как мы увидим, что ты рукой машешь? — спросил Толян.

— Да, действительно... Опускай меня.

— Время, — Садист постучал по циферблату часов.

— Есть еще, — отмахнулся Денис. — Вот что. Пусть меня Мишель с Глюком к потолку прижмут, один под лопатки, другой — ноги. Я как бы распластаюсь там, глаз один закрою. Тогда фонари не тушим. Иначе я ни черта не увижу, там же темно, а здесь — свет.

— Давай, — Глюк легко поднял Рыбакова до потолка трубы. Ортопед подхватил ноги. Денис вжался в железо и плотно прищурил левый глаз.

— Ну чо, видно? — спросил вооруженный дрелью Садист.

— Кое-как. Сверли!

Зажужжал пылесос.

— Хорош... Есть!

Теперь в деревянном полу зала, прямо возле кафедры, имелась десятимиллиметровая дырка, неразличимая снаружи.

— Трубу давай! Пока не опускайте!

Металлическая трубка, закрепленная на штуцере шланга насоса, просунулась в отверстие, дошла до доски и вышла наружу. Торчала она миллиметров на пять и была не видна. Сверху доносился ровный гул. Дениса опустили вниз и поставили на ноги. Садист закрепил трубку мгновенно схватывающей шпаклевкой.

— Готово!

Денис повернулся к Толяну, тот уже присоединил банку с порошком к насосу. Шланг от первого баллона с закисью азота вставили во вторую дырку.

— Олег, залепляй!

Садист комком шпаклевки заткнул оставшееся отверстие.

— Сейчас начнут, приготовились, — сказал Денис и натянул противогаз. Все последовали его примеру.

Ортопед положил руку на вентиль. Денис перекрестился и махнул рукой. Михаил повернул кран — веселящий газ пошел в пространство под полом и стал просачиваться сквозь щели в зал, где собрались «свидетели».

Опустел один баллон, второй, третий.

Рыбаков показал рукой Толяну — давай, мол, — тот врубил насос. Из среза стальной трубки у кафедры понесся невидимый поток синтетического порошкообразного наркотика, аналогичного по действию ЛСД. Что происходило наверху, слышно не было — маски закрывали уши.

Опустел последний баллон, порошок тоже закончился. Денис поднял кулак. Пустые баллоны, насос и аккумулятор кинули в решетчатые корзины, закрепленные на скейт-бордах. Ортопед и Толян покатили их прочь. Садист выдернул трубки, отдал Глюку, тот побежал на выход. Денис с Олегом огляделись, заткнули оставшиеся дырки и двинулись вслед за остальными,

На троекратный стук люк распахнулся, и «дети подземелья» увидели Горыныча, а вместе с ним Гугуцэ и Комбижирика. Корзины вытащили и быстро захлопнули люк.

— Как вы сюда попали? — Денис сорвал маску и услышал «приглушенные вопли и грохот. — Что там?

— Там тако-ое! — выпучил глаза Гугуцэ.

— Грузимся и валим отсюда! — Нефтяник тоже слышал крики. — Телевидение на месте?

— С ними Лысый и Ди-Ди Севен. Контролируют, — возбужденно ответил Гугуцэ.

Денис понял, что участвует почти весь коллектив, никто не пожелал остаться в стороне. Толян хлопнул Рыбакова по плечу.

— С меня причитается!

Вечерняя хроника происшествий была целиком посвящена оргии иеговистов в Солнечном.

Операторы поработали на славу — целых десять минут, во всех возможных ракурсах, по экрану метались обезумевшие хохочущие прихожане, рвали на себе одежду, ломали забор и разбегались, оглашая окрестности визгливыми бессмысленными междометиями. Красиво пылало здание центра, вызванные омоновцы молодцевато заламывали руки служителям культа и стаскивали их в автобусы. Голос за кадром с надрывом вещал о судьбе попавших в сети сектантов несчастных петербуржцев. Озверевший губернатор выехал на место следом за начальником ГУВД и прямо на капоте своей служебной машины подписал распоряжение об изъятии участка земли у «Свидетелей» и передаче ее на баланс района.

В последние секунды телерепортажа на заднем плане мелькнули уносящиеся по дороге четыре джипа и черная «ауди-А8».

— Мы это, мы! — радостно завопил Денис, тыкая пальцем в экран.

— Некисло вы поработали, скажу я тебе, — ответила жена, — не ожидала такого эффекта... Стадо павианов — и то спокойнее... Я думаю, с землей у Толика проблем не будет.

— Я тоже так считаю.

Глава 11

Лучше, чем армян...

К Игорю Борцову Денис приехал только в четверг. В трубе его продуло, и он три дня просидел дома, попивая горячий чаек и поедая в огромных количествах витамины и фрукты. Болеть он не любил, энергичная натура требовала приключений.

Игорь принял Дениса на веранде своего особняка. По-другому это сооружение из десятков тонн бетона, стали и стекла назвать было сложно. Рыбаков покрутил головой и заметил:

— Ну ты и отгрохал! А название есть?

— Какое название?

— У каждого такого дворца должно быть имя собственное. Вилла «Черные дрозды» или «Приют странника». Просто номер дома — это пошло.

— Я и не думал об этом.

— Предлагаю назвать «Зиккурат». Звучит красиво и непонятно, типа Рабиндраната Тагора. Завидовать будут!

— Зная твой характер, — Игорь задумчиво покрутил в руках чашку, — я бы поостерегся так называть, пока это слово в словаре не посмотрю. А то получится «Жилище одинокого муравьеда» или что-то вроде этого. Ты же шутник...

— Не получится. Зиккурат — это Вавилонская башня. Отвечаю.

— Тогда другое дело. А что, название кайфовое. Спасибо, я подумаю... Ты чего, кофе не пьешь? Хочешь, я позвоню, тебе что-нибудь приготовят.

— Да нет. Жду, когда остынет. Как нога?

— А, нормально. Еще в этой каталке две недели ездить...

— Болит?

— Ерунда. Слушай, ко мне тут Нефтяник приезжал, у него с участком все срастается, огорчался, что ты с ним в автосалон не поехал.

— Да болел я. И Ортопед, мой большой, но наивный друг, когда меня навещал, прокололся, что Толян хотел мне джип подарить. Черный «паджеро»...

— И что не взял?

— Испытываю отвращение к личному автотранспорту. А «паджеро» — совсем не в тему, меня друзья засмеют.

— Это еще почему? Солидная тачка.

— Иностранные языки изучать надо. И не покупаться на названия непонятные. По-испански «паджеро» — это птичка такая, по пампасам быстро бегает... Поэтому, наверное, япошки и назвали так эту модель... Типа, особо быстрый вездеход. Но слегка лоханулись — слово второе значение имеет, в разговорном языке. «Педик». А я испанский в школе учил, и друзья-приятели многие знают. Как же я на таком аппарате кататься буду?

— Черт, верно! Надо братанам сказать, они салон «Мицубиси» вдребезги разнесут! Во подстава!

— А я о чем? Небось барыги посмеиваются.

— Я им посмеюсь. Позвоню пацанам, что салон контролируют! Но ты о машине-то подумай. Себе не хочешь, Ксанке возьми. «Мерса» хорошего или «перше»... Толяну неудобно, ты ж помог сильно.

— Ксюша тоже пока не хочет... Ты сам врубись, неужто я с братанов бабки за помощь брать буду? — Денис хитро посмотрел на Игоря. — Я ведь из любви к высокому искусству помогаю, бескорыстно... Ну, за долю малую, если дадут.

— Опять прикалываешься?

— Ага. Толика эти сектанты долбаные оскорбили, землю забрали, как не помочь? Если бы братаны сами рванули туда, там куча трупов была бы. Сам ведь понимаешь.

Игорь кивнул.

— И потом, личный интерес я имел. Ну не люблю я все эти новые церковные фирмы, особенно штатовские. Только о бабках и думают. И пессимисты они: все о конце света кричат, даты назначают, потом переносят. Для людей это вредно, у нас и так на сто пятьдесят миллионов населения уже миллионов двадцать душевнобольных... И это — открытые данные. Их на три умножить надо — каждый третий получается.

— У них там не меньше.

— Не скажи. Формы выражения другие. Таких сообществ дебилов, как у нас, типа партии обманутых вкладчиков, у них нет. И маньяков, на самом деле, поменьше.

— Ну не народ же в этом виноват.

— А я и не говорю, что народ. Хотя — каждый народ имеет то правительство, которое он заслуживает. Это не я сказал. Вот ты, к примеру, уважаемым человеком в нормальной стране должен быть. Ты сколько раз мировое первенство выигрывал?

— Девять.

— А Олимпиаду?

— Три.

— Ну вот, смотри сюда! Фактически ты лицо государства, тебе надо школу свою открывать, детишек учить, опытом делиться. Ты головой не крути! У тебя имя есть. И заработанное, между прочим, не на трибуне, а на татами, своим трудом. А это ой как много! Таких, как ты, по пальцам пересчитать можно. А что мы вместо этого имеем? Игорян — бандит, ракетчик и вымогатель. Куда это годится?

— А чо делать-то?

— Правильно, нечего. Так что если наши правители и народ орут о разгуле преступности в стране, так это их личная заслуга. Ты — часть народа, я, Антон, и все остальные. И менты — часть народа. Вот и выходит, что все мы в равной степени отвечаем. Нет правых и виноватых, раз общество такое построили. И если позволяем ему существовать в таком виде, то и жаловаться не на что.

— Я тоже об этом думал, — Игорь взял сигарету. — Вон, с Антоном сидели, базарили с неделю назад. Если государство ничего делать не хочет, то и мы ничем не обязаны. Жить-то надо.

— Понимаешь, это получается не жизнь, а выживание. Как после обеда в привокзальном буфете — что через два часа будет, покрыто мраком. То ли отравили, то ли нет... Я никого осуждать не хочу — каждый пусть живет, как ему нравится. Но с такой жизнью нужно быть готовым к тому, что тебя или отморозок какой на улице своим «кабаном» сшибет, или мент пьяный пристрелит. Недавно по телевизору сюжет был — патрульный мусор водителя грузовика застрелил. Просто так. И ничего, никто не отвечает. И фамилия у мусора под стать — Дубодел. Ходит, небо коптит, в ментовке трудится... А наши дегенераты в правительстве верещат о том, что надо ментам больше прав давать. Так они полстраны переглушат... Ладно, хорош о грустном. Ты чего меня звал?

— А, чудак один объявился... Морфин партиями двигает.

— И что? У тебя-то какой интерес?

— Мешает он очень.

— Опять, блин, наркота. Только со свидетелями закончили. Но ты же знаешь, я в этой сфере — ноль, ни черта не соображаю. Хотя, конечно, медицинскую литературу почитать можно. И ты вроде не увлекался этим, я что-то не слышал, чтоб кто-то из наших за это брался...

— А наши и не берутся. У нас интересы пересеклись. Мы на Зверинской банчок открыть собрались. С нашими фирмами по недвижимости чтоб сотрудничал. Залоги там, передача денег, лизинг, ну, дело выгодное...

— Согласен.

— Вот... Барыги пожаловались, что на Зверинскую команда новая вылезла, «стекло» [83] дешевое не кончается... Раньше-то травку толкали, менты особо не присматривались. А тут — шмон за шмоном. Гугенота сутки держали на Литейном — а он просто подъехал к зданию, там дизайнер прийти должен был, помещение посмотреть. Нам покой там нужен...

— А крыша у барыг этих?

— А, — скривился Игорь, — они там все поодиночке, объединяться не хотят. Каждый за себя — кто платит, кто на свой страх и риск работает...

— Ну и чего вам просто место не поменять для банка? Пусть они сами там разбираются... Вы же денег с их торговли «планом» не имеете...

— Не в этом дело. Мы уже все документы оформили, подмазали в районе кого надо.

— Ага. Это меняет дело. Что за команда стала «стекло» толкать?

— Беспредельщики какие-то. Костяк команды — уголовники, мы справки навели — с «красной» зоны, стукачки ментовские...

— Стрелку забить, дотрещаться никак?

— Нет, пробовали... Там мусора подъехали, хорошо, наши цинковали [84] со стороны, не ломанулись.

— Так. Где главарь живет, известно?

— На Медиков, дом четыре... — Игорь заглянул в бумажку.

— Пошли Лысого с гранатометом, он у вас любитель...

— Не выйдет. Там двор хитрый. Несколько выходов. Мороки с мочиловом много, не десять снайперов же сажать!

— Да, верно. Я подумаю. Морфин, говоришь?

— Угу.

— А другую дрянь не предлагают?

— Пока только это.

— Хорошо. Будем решение искать. Мне день-другой нужен.

— Так без проблем, хоть месяц.

— У меня самого дела образовались, так что мне тоже тянуть не хочется.

— Лады, — Игорь вопросительно посмотрел на Дениса. — Ты все-таки подумай, может возьмешь тачку, а? Я в магазин позвоню. «Американцы» новые пришли.

— Зануда ты, Игорян, хуже меня. Ну, возьму я пепелац [85] здоровый, все гаишники — мои. Только успевай отстегивать... Ну их, с этими палками полосатыми...

— С номерами Тулип договорится, стопорить не будут.

— Ладно. Я Ксанке скажу, как она решит. Да, кстати, у тебя в ветеринарном институте концы есть?

— Не знаю. Если надо, поговорим. Будут. А что, псин заболел? — забеспокоился Игорь, сам страстный собачник.

— Нет, Адольф цветет. Еще здоровее стал. И остальные в порядке. Я просто вспомнил одну штуку... Как-то раз с одним врачом говорил, надо у него уточнить про морфин.

* * *

— А ты уверен, что это хорошая идея? — спросила Ксения.

— Да они себе сандалят наркоту, так что пусть, — хмыкнул Денис.

Метод помощи Игорю в благородном деле наказаний местного наркобарона был примитивен, но действенен.

Суть была в том, что ветеринарный морфин, производящийся в очень похожих ампулах, имеет концентрацию в десять раз больше, чем используемый для введения человеку — укол сразу становится смертельным, о чем неоднократно предупреждали в медицинских справочниках.

В своих операциях, если речь шла о необходимости сделать что-либо в сфере техники безопасности или производства, Денис пользовался простым приемом — не выискивал хитроумные ходы, а брал необходимую литературу, смотрел, о чем в ней предупреждают, и делал с точностью до наоборот... Самым простым примером может служить инструкция по противопожарной безопасности — если хочешь что-то поджечь, то нужно слово «запрещается» поменять на «необходимо», и костерок готов. Так и с морфием.

Конечно, не имея своего человека в команде «наркобарона», подменить партию морфина было сложновато, но левым образом предложить по дешевке свою — вполне возможно.

На роль «эмиссара по стеклу» выбрали Паниковского. Его прикрывал Ди-Ди Севен, большой специалист в смысле наружного наблюдения и заметания следов, получивший свою кликуху по названию универсального пятновыводителя. Паниковский изображал пьяницу-строителя, который тиснул [86] коробку ампул во время ремонта крыши аптечного склада. Цена партии равнялась стоимости ящика водки. Прибыль «промежуточного покупателя» обещала быть фантастической. Все наклейки на товаре, естественно, были заменены на изготовленные «господином оформителем» Гугуцэ на лазерном принтере. Они извещали о месте производства препарата — Республика Молдова. Поди проверь! Впрочем, задумались и о моральной стороне дела, и философски настроенный Ортопед выдвинул мысль — у каждого своя карма. С ним все согласились.

— А они не успеют все распродать? — не успокаивалась жена.

— Ну и что? Нормальные люди морфин на улице не покупают. А в команде «уголка» этого почти все наркуши. Сразу себе на халяву вломят и двойной эффект. Прям «Вош энд гоу» — вколол и зажмурился!

— А проверять не будут?

— Будут. Но позже. Паниковского кинут, как пить дать, денег он не получит. Но мы же не корысти ради, а токмо волею пославшего нас Игоряна...

— Смотрите, полрайона не угробьте...

— Ну и что? — Денис опять цинично улыбнулся. — Даже если и помрет сотня-другая наркушников, убытка не будет. Не переживай, им на смену новые явятся. Никто им насильно ничего не вкалывает. Любишь на дурмашинке [87] кататься, люби и ногами вперед ехать. Естественный отбор, по Дарвину...

— Ага, а вы — санитары общества!

— Верно, группа добровольных помощников Управления по борьбе с наркотиками... Недоделко должен медали вручить, проблесковые маячки на машины поставим.

— По-моему, они и так стоят.

— Так нелегально же! А тут — все официально, перечеркнутый куст марихуаны на дверцах нарисуем. Красота!

* * *

С легкой руки Дениса Антифашист с Глюком почти неделю резвились в Петроградском районе.

В РУВД царило оживление. На проспекте Медиков экипажи патрульно-постовой службы были жестко ориентированы на усиленный поиск придурков, с завидной регулярностью заклеивающих по ночам на дорожных указателях первую букву названия проспекта здоровыми липкими квадратами, на которых была четко пропечатана буковка «П». Видимо, обстановка в районе по другим правонарушениям была настолько спокойной, что иных дел у патрульных не было.

Три дня поиски велись безрезультатно, только на четвертую ночь одинокий участковый наткнулся-таки на деяние, находящееся в процессе совершения. Разбуженные дикими криками жильцы окрестных домов вызвали наряд, и те обнаружили коллегу, привязанного веревкой к столбу с «обновленным» указателем, в двух метрах от земли и с табличкой на груди «Не влезай — убьет!», сорванной с соседнего электрощита.

Глюк с Антифашистом считали шутку очень остроумной и давились от хохота в парадном напротив.

После пережитого участковый еще час страдал глоссолалией [88], и угомонить его было сложно. Дело о нападении на сотрудника милиции было передано следователю прокуратуры Поляковой и находилось под контролем прокурора района Дедкина, но расследовать его было практически невозможно. Показания потерпевшего о появлении из мрака ночи двух «культуристов-ниндзей» не лезли ни в какие ворота. К тому же следователь не всегда понимала захлебывающуюся речь «терпилы», ставшего отчего-то нервным и раздражительным.

В результате следствие пришло к выводу, что сам несчастный участковый и виноват — нажрался как свинья и «самопривязался к столбу». Несмотря на идиотизм заключения, оно было подписано районным прокурором, и дело отправилось в архив. Участковому влепили выговор, он не стерпел, уволился и уехал к себе на родину, в далекий Алтайский поселок.

Полякова же продолжила свою нелегкую работу на ниве охраны Закона от посягательств на него граждан.

К слову сказать, «наркобарон», проживавший по соседству, тоже не был в восторге от новаторов, переименовывавших улицы. Объяснения с клиентами, как к нему добраться, теперь походили на форменное издевательство. Уже несколько человек за глаза называли его «педагогом».

* * *

В субботу Денис обошел дворы неподалеку от Казанского собора, полазал по подвалам и в одном из них обнаружил вожделенный люк. Тот явно вел в теплотрассу или еще какой-нибудь подземный ход. Судя по расположению дома, система коммуникаций у него должна была быть общей с собором. Рыбаков подумал, что под землей ему бы не помешали крепкие высокие ботинки, и поехал за ними в магазин к Виталику Жордания.

Увидев приятеля, тот страшно обрадовался и потащил Дениса обедать в «Пиццу-Экспресс». Ни о каких ботинках до трапезы гостеприимный «обувной король» говорить не желал.

— Редко видимся, нехорошо это, — поднял бокал сока Виталий.

— Резонно, — согласился гость, — у меня дел — вагон, у тебя — тоже. Кто ж вместо нас семью кормить будет?

— Это да! Я тоже мечусь туда-сюда, в Турцию, Италию, не остановиться. Расширять дело хочу, помещение уже подыскал, филиал магазина открою.

— Опять обувь?

— Нет, на этот раз — костюмчики, рубашечки и аксессуары разные...

— Солидольно [89]! Как жена, как мелкие?

— Замечательно. Ирине компьютер купил, хочу теперь детей на французский отдать, пусть второй язык изучают.

— Лучше на турецкий, тебе помощь на переговорах оказывать будут.

— А зачем? Мне английского хватает, все понимают...

— Ага. С жутким сухумским прононсом! Я представляю себе это общение — горячие носатые парни обсуждают достоинства обуви под сенью пальм... Палец между зубов для произнесения определенного артикля не засовываете?

— Почему это? — купился Виталик.

— Когда говоришь «the», нужно язык чуть высунуть, ты в курсе? Ну вот, а при вашей природной скорости общения вы на первой минуте себе во рту все пооткусываете! Придется руками разговаривать... Хотя чего это я, вы ж привычные.

— Зря ты так. Они нормально язык знают. Да и слов-то много не надо — качество обуви сразу видно...

— Боже мой, Жорик, да кто спорит? Обувь замечательная, я в твоих ботинках только и хожу. Тебе магазин не «Артемида» назвать надо было, а «Князь Жордания, крупные поставки из Стамбула». И не улыбайся! Кстати, на Руси были торговые дома дворян. Граф Гарахов, к примеру. Посудой торговал, даже клеймо обязательно на донышках ставил, у всех тарелок и чашек. У меня дома такая тарелка есть.

— Серьезно? — удивился Виталий. — И свое клеймо?

— В натуре. И тебе, между прочим, полезно бы иметь. Сделай штамп, у меня приятель есть. Три за это дело сидел, ба-альшой мастер по печатям, он тебе вмиг нарисует. Ну, к примеру, в центре — ботиночек крест-накрест с ятаганом и надпись по кругу «Янычар Жорик корпорейшн». Звучит? Символизирует нерушимую дружбу мелкого турецкого бизнеса и широкой грузинской души. Ты сок поставь, я не Немцов, и мы не на передаче «Один на один». Люди вокруг, не поймут...

— Иди ты... Ничего умнее придумать не мог?

— Могу умнее... Сейчас... «Жорик унд Кэмел», «Жорик, гроза таможни» — фуру изобразить, пробивающую шлагбаум с полосочками, «Жорик унд Визирь», нечто в псевдоарабском стиле.

— А без Жорика можно?

— А как же! «Обувщик Жордания — великий и могучий»!

— Ты лучше пиццу ешь, остынет.

— Не нравятся названия? Жаль... Пицца подождет, друзьям помогать — святое дело. Ну что, не созрел еще? Может, рюмку примешь?

— Я вообще больше не употребляю. В зал три раза в неделю хожу.

— Качаться? — Виталик кивнул. — Так ведь это решение проблемы! «Виталий Шварцжорик и штанга»! Каково? Такого ни у кого никогда не будет, отвечаю... Твою обувь будет весь Питер носить! И вся страна — с таким-то лейблом! А популярность, цветы, поклонницы! «Кеттле» [90] будет на коленях умолять, чтоб в рекламе снялся... Прославишься — процент не забудь заслать, я с этим строг!

Виталик покачал головой и улыбнулся.

— Опять не так! — Денис притворно расстроился. — На тебя, брат, не угодишь... Сидишь тут, потеешь, названия придумать пытаешься... Может, «Стероидный туфель» подойдет? А магазинчик новый назовешь «Анабол-подошва», а?

* * *

— Мы что смотреть вечером будем? — спросила Ксения.

— А что по программе? — Денис отвлекся от разгадывания кроссворда.

— Триллер есть американский. «Уличный мусор» называется...

— Не, про патрульных ментов не хочу.

— Ты опять за свое? Комедия вот наша, «Импотент»...

— Знаю, видел, это про начальника ГУВД...

Ксения улыбнулась.

— А новый фильм Рязанова не хочешь?

— Какой?

— «Привет, дуралеи».

— А-а, это, наверное, про празднование Дня милиции. Обращение прокурора города к собравшимся... — Денис ловко увернулся от брошенной зажигалки и обнял жену.

— Ну, милая, не обижайся...

— А ты по-другому комментировать не можешь?

— Могу, но не хочу. Настроение хорошее.

— Так ты любую передачу в пропаганду антимилицейскую превратишь.

— А то! Вот, смотри, — Денис взял газету. — Какой канал?

— Да любой!

— Хорошо... Так, «В мире животных» — это понятно... «Слово пастыря» — имеется в виду «летучка» у прокурора, дальше — «Человек в маске» — ОМОН, разумеется... «Пока все дома» — еще из отделения не разъехались, сидят, бухают... «Слабо?» — ну, как же без этого — друг друга перепить пытаются... «Бесконечное путешествие» — ходят, оброк собирают у метро... «Смехопанорама» — это менты интервью — дают... Так, дальше... Во! «У всех на виду» — участковый пивка перепил и до дома не дотянул... «Эти забавные животные» — без комментариев — «Точка опоры», пропускаем, ясно... «Самый маленький гном» — мультик про патрульного небольшого роста... Ага, «Золотая лихорадка» — это менты обыск делают... Что еще? Так...

— Хватит, хватит, иди с Адольфом погуляй. Завтра Гурген с Нателой в гости приедут, вот и обсудишь с ним...

Вечером по кабельному каналу посмотрели «Хищника — Два».

Денису приснилось, что и у нас, недалеко от города, приземлился подобный отморозок с карманным лазером. Но век его был не долог — он легко вычислялся по глубоким следам на снегу, хотя местные жители им совершенно не интересовались и на следы внимания не обращали. Попытки спровоцировать их, чтобы взяли в руки ружья, успехом не увенчались — пришельца, в его защитном переливчатом одеянии, принимали за алкогольную галлюцинацию и побыстрее старались принять стакан, чтоб «глюк» испарился. В воинской части, расположенной по соседству, оружие никто не носил — это был строительный батальон.

Пришелец грустно слонялся по всей округе, пока не был случайно прибит пьяным кочегаром, уминавшим уголь совковой лопатой и не заметившим, по причине «невидимого костюма», несчастного «хищника».

«Здесь тебе не Америка», — с удовлетворением подумал Денис, проснувшись.

Абрамович заехал к Александру Николаевичу на работу, выпил с ним кофе и погоревал о сложностях в реализации часов. Рыбаков-старший успокоил приятеля, сказав, что часы в любом случае продадутся с большой выгодой. Об истинной ценности вещи он и не подозревал, полагая стоимость в пару тысяч долларов. Абрамович умолчал и о том, что часы до сих пор не переоформили на его паспорт, а у Дениса напрочь вылетело из головы проинформировать отца о нюансах поездки в магазин.

От чтения Дениса отвлекла жена.

— Гурген через полчаса приедет, пока в магазин сходи...

— Спасибо, что предупредила, надо кошелек спрятать, — по-дурацки пошутил Денис.

— Только ты с ним так не говори! — возмутилась Ксения. — Я не понимаю, и чего ты к нему прицепился? Он уже не знает, куда от твоих приколов деваться. Вроде умный мужик, а ведешь себя иногда как ребенок...

— Ладно, не буду, понял, — Денис поднял руки, — обещаю вести себя смирно, ментовских тем не затрагивать. Да, кстати, Ксюш, а Ксюш, а чего это мы не собираемся расширенным коллективом? Так сказать, смычкой разных социальных групп. Давай я Горынычу позвоню, Ортопеду, Глюка с Садистом позовем, приедут, посидим.

— Тьфу на тебя! — Ксения вручила мужу листок бумаги. — Ну не можешь ты успокоиться! Иди, я тебе написала, что купить!

— ...И все-таки я думаю, — с акцентом сказал Денис, — что Лазарян — еврейская фамилия. — Речь шла о том, что Гурген, в «девичестве» бывший Лазаряном, предусмотрительно взял фамилию жены и стал нейтральным Котовским. — Не было в древней Армении имени Лазарь.

— Зачем так говоришь? — Гурген уже минут сорок подвергался террористическим выходкам Дениса. — Это наша старая дворянская фамилия...

— Тогда было бы Тер-Лазарян или Еги-Лазарян. У меня знакомый есть, Вартан, он мне рассказывал. У него фамилия Еги-Миронян, так предки — духовенство... Фамилия — это производное от клички или имени, по законам лингвистики. Так что ты — ереванский еврей, сокращенно «е-е» — Рыбаков заржал.

— А у тебя предки — прибалты, — не унимался Гурген, — тогда ты — петербургский прибалт, сокращенно «пэ-пэ»...

— Лучше «пэ-пэ», чем «е-е»...

— Чем лучше?

— Лучше, чем армян, — Денис веселился вовсю. Ксения показала ему кулак. — Ты сегодня, кстати, себя на улице нормально чувствовал?

— А что?

— Не, ты ответь, ты вообще на улицу сегодня выходил или все на машине?

— Да выходил, выходил! Я, считай, полдня на улице провел. И что?

— Ветер просто сильный...

— Ну и что ветер?

— Ничего. Нормально так нормально...

— Но все-таки при чем тут ветер?

— Девчонки, — Денис решил отвлечь Гургена от метеорологических изысканий и обратился к Нателе и Ксении, — смотрите, какой у Гурика цвет лица здоровый! Розовенький! Я на него как омолаживающий крем действую!

Девчонки мило улыбнулись.

— Ты только не переусердствуй! — Ксения встала и поставила чайник. — В разумных пределах, а то впечатление создается, что ты из Гургена хочешь подростка сделать.

— Да ты что! Ни в жисть! Если я это сделаю, у него же любимые игрушки отберут — ксиву, «макар» и наручники...

— И все-таки я с ветром не понял, — снова встрял Котовский.

— Ой, да просто у тебя при встречном ветре голову должно сильно отбрасывать, и все.

— Почему? — не успел сориентироваться Гурген.

— Парусность носа большая... Тебе бы галсами [91] научиться ходить, — Денис показал как. Жены собеседников едва не упали со стульев. — Хотя нет, нельзя, со стороны такой походняк по синусоиде глупо смотреться будет. Словно следишь за кем-то, что-то вынюхиваешь...

Гурген чуть не лопнул.

— Тебе, как менту, — продолжил Денис, — надо на складе шлем с опускающимся стеклом потребовать. Нет ветра — поднял, есть — опустил. Простенько, но со вкусом. Во народ дуреть будет, подумают, что космонавт забыл переодеться... Крутой авангард модельного бизнеса, особливо на пляже.

— Эх, попадешься ты мне...

— Не выйдет! Я гоп-стопами не занимаюсь! Да ты и подумать не успеешь, как я уже цидулю вашему Недоделкину накатаю. Так, мол, и так, Василь Анатольевич, мусорок ваш совсем страх потерял, косорезит, простых лохов [92] на понт берет, сколько от него можно это терпеть? Или прям министру, Куличкову, с воплем — ах, операция «Чистые руки» под угрозой, Гурген-то ваш мылом неразрешенного образца пользуется! У вас в приказе — «Земляничное», а он «Хвойное» покупает! Скоро иголками покроется! Совсем ментозавры распоясались, покоя от них нет! И примерчик для обоснования — как вы мужику левому на захвате руку сломали...

— Случайно же было!

— Это ты министру расскажешь.

— Какую руку? — заинтересовалась Ксения.

— А-а! — Денис широко улыбнулся. — Это история, леденящая кровь! Они, орлы наши сообразительные, на захват поехали, разбойника какого-то брать. И описание мужика получили, умники: будет одет в джинсовую куртку. И все. Ни цвета не узнали, ни фирмы-производителя...

— Очень бы нам это помогло, — съязвил Гурген, — можно подумать, время есть фасоны разглядывать...

— Хорошо. Может, с курткой ты и прав... Но у вас же даже фотографии не было! Только и знали, что в это время по этому адресу должен мужик среднего роста прийти. Ну вот, расположились в парадном, ждут... Кстати, жильцы потом жутко возмущались — заплевано все, хабариков куча, на стенах нацарапали: «Здесь были Гурген Леопардов и Андрюха Менестрель»... это я твоего напарника, Трубадура, имею в виду. Еще «ГУВД — форевер [93]», рисунки всякие... Номера удостоверений на потолке спичками выжгли, скучно просто так сидеть...

— Не было этого, — вяло запротестовал Гурген.

— Как же! Сейчас, конечно, нет — их начальник ночью послал подъезд в божеский вид привести, наскальную живопись закрашивать... А то было бы радости археологам будущего — рисунки племени ментокантропов изучать! Они же как банда тинейджеров себя вели, только со стволами! Ну вот, сидят, ждут, спички кончились, скукота... Тут дверь хлопнула, видят — джинса заходит, они на него — прыг! Нет чтобы представиться по форме, ксивой помахать — нет, сразу руки крутить стали... А мужик-то тоже телевизор смотрит, а там всякие ужасы рассказывают да показывают. А тут такие рожи, как в рубрике «Внимание, розыск!». Он сопротивляться, подумал небось, что грабят, наркушам на дозу не хватает — это ж сейчас самые распространенные случаи. Ну и орет, отбивается! Я бы, между прочим, тоже в такой ситуации защищаться стал, у вас же на захваты поздоровее подбирают и чтоб на лбу было написано — «склонность к насилию»! Ты еще, Гурик, наиболее интеллигентно выглядишь... Они ему руку — хрясь пополам! Скрутили, браслеты надевают, рады... А тут опять дверь — хлоп, и мужик в джинсе. Во картинка! Хорошо, как раз нужный оказался. Они первого-то бросили и опять — прыг! Такое впечатление, что у них, как у компьютеров первого поколения, — долговременной памяти нет, одна оперативная в наличии, только сиюминутные события воспринимают... Пока со вторым драка началась, первый мужик наверх рванул, к себе в квартиру, и милицию вызвал. Эти, когда закончили, стали его искать — извиниться, типа. Потные, довольные — не зря день прошел, вместо одного раза два помахаться удалось! Не часто такой праздник сердца случается! А тут — врачи приехали, менты из отделения, своя группа, ну, грабителя забирать, шум, гам, крики, жильцы ругаются, мужику на руку шину накладывают... Еле замяли! Им волю дай, так они бы полдома передавили...

Гурген печально пил кофе.

На самом деле эта история произошла несколько не так, но в некоторых деталях Денис был близок к истине. Они исписали кучу рапортов, оправдывая свои действия. Хорошо еще, мужик невредный попался, пару бутылок коньяка ему за руку поставили, и все, он и успокоился. На его месте Денис бы сожрал весь отдел, воинственно припевая и отплясывая джигу на развалинах.

— Как Рафик?

— Нормально, машину купил, не новую, правда, но в очень хорошем состоянии.

— Сам выбирал или ты помог? — хитро прищурился Денис.

— Сам. На рынок поехал и выбрал...

— Здорово, — в глазах Рыбакова бегали чертики. — Один съездил.

— А что?

— Да нет, ничего. А что, у него права есть?

— Конечно, — не понял Гурген, — давно...

— Интересно, Ксюш, получается, — Денис приобнял жену, — менты уже своим собакам права делают, на авторынке им машины продают... Красота! Может, и мне в ментовку устроиться?

— Ах ты, черт! — вскипел Котовский. — Я думал, ты про брата спрашиваешь! А ты про Рафинада! Хорошо себя чувствует, с овчаркой недавно подрался.

— Кто, брат? И что не поделили, косточку? Так сходил бы в магазин, купил бы... человек все-таки.

— Не брат, а пит! Хватит подкалывать, как человека прошу!

— Вай мэ, нэ буду, да, ара! — с акцентом завопил Денис. Адольф вскочил, Даша подпрыгнула, попугай из комнаты продекламировал свою позицию в отношении стражей закона, питбультерьер прижал уши. — Сидеть! — Пес сел. — Жаль, Гурик, генерала тебе дать не могут, а звучало бы — комдив Котовский! Только побриться надо налысо, и все. Один в один... Да, кстати, ты еще жене не рассказывал, как вы все с тем же Андрюхой грузина вместо еврея задержали? Стыдно, сам гордый сын Кавказа, не разобрался...

— Закавказья, — поправила Ксения.

— Не важно, все равно определить должен был...

— Темно было, — зло буркнул Гурген, — осень, дождь... Как в машине заорал, так сразу все поняли... Бывает...

— Конечно, если пальцы дверью зажать, чтоб тепленького допросить, и не так заорешь. Вы смотрите, меня с негром каким-нибудь не перепутайте, с вас станется... Ты, Гурик, глазенками-то не сверкай, не испугаешь, я, как рентген, вас насквозь вижу...

Глава 12

Из ночи доносится — «Мочи!»...

Следователь Яичко сидел в своем кабинете и грустно смотрел в окно.

Моросил противный мелкий дождик, порывы ветра мотали по асфальту влажные скрученные листья и обрывки бумаги. Клочьев было много, сразу видно, что дворники совсем забросили свою работу и не подметали уже дней пять. Старший лейтенант повернул голову, чтобы получше разглядеть свой автомобиль, и тупая боль снова запульсировала в районе затылка. Словно кто-то пытался изнутри пробить череп миниатюрным отбойным молоточком и выйти наружу, чтобы высказать следователю все, что о нем думает.

Яичко застонал, вовремя спохватился, приглушил приступ тошноты и уронил голову на сцепленные руки.

Почему он не дома, следователь не помнил — вчерашние события были напрочь смыты могучим потоком дешевой водки. Ночная смена уже ушла, а то бы они порассказали ему, как он весело скакал по тротуару перед отделением, вырывая страницы из уголовного дела по уличному грабежу и с хохотом расшвыривая их по сторонам. Потом он решил провести «следственный эксперимент» и напал на позднего прохожего, проверяя, насколько легко в действительности отобрать у человека кошелек. Объект был выбран неудачно — такой же пьяный, как и Яичко, слесарь из соседнего ЖЭКа весил килограммов на двадцать больше нападавшего и, сбитый с ног внезапно выпрыгнувшим из дверей отделения милиции следователем, увлек его на землю. Они барахтались минут пять, причем «гений сыска» истошно орал, стараясь «напугать жертву». Эта фраза засела у него в мозгу, единственная из всего материала уничтоженного дела. Когда стало ясно, что победа далека, старлей неожиданно вспомнил, что обвиняемые, по словам потерпевшего, были вооружены, вскочил и убежал обратно в отделение.

Наблюдавшие из окна дежурные с интересом ждали продолжения. Слесарь поднялся, глухо обматерил ментов и ушел.

Следователь выскочил на улицу, размахивая изъятой накануне фомкой, но у самых дверей столкнулся с патрульным нарядом, который собирался зайти погреться и выпить чаю. Грязного мужика с «фомичем» в руке они не узнали и огрели его дубинкой — Яичко смело вступил в бой, лихо уложил одного метким тычком железки ниже пояса, но был спрыснут газом, уронил оружие и ретировался на второй этаж.

Пока приводили в чувство упавшего милиционера, местный «Мегрэ» забаррикадировался в кабинете и выбросил в окно еще пяток уголовных дел и коробку с вещдоками, вытащив их из стола соседа. Дежурные были заняты товарищем, и полетевшие на улицу папки превратились в кашу под колесами проезжавшего грузовика.

Через два дня, по причине необъяснимой утраты всех документов и доказательств, на свободу вышли три грабителя, мошенник, карманник, наркоторговец и шестеро квартирных воров. Яичко наотрез отказался от причастности к пропаже дел и стоял насмерть. Скандал тихо угас, зато появились слухи о барабашке, живущем в отделении и виноватом в исчезновении документов. Глухаридзе эти слухи всячески поддерживал, перекладывал бумаги на столах у сослуживцев, внося еще большую путаницу в и так не отличающуюся согласованностью работу девятнадцатого отделения милиции, и даже умудрился слямзить портмоне у заместителя начальника. В нем обнаружилось восемь тысяч долларов и паспорт гражданина Израиля с фотографией замнача.

Яичко обалдел.

Доллары он рассыпал перед дверью кабинета замнача, а паспорт засунул между изъятых папок по делу о групповом изнасиловании, которое затребовал к себе начальник и чуть не получил инфаркт, открыв его на «нужной» странице.

Мстительный замнач, обнаружив доллары под дверью одновременно с комиссией проверяющих из Главка, устроил «охоту на ведьм» и уже почти вычислил виновника, но испуганный Глухаридзе выкинул очередной фортель — подменил перед смотром штатный ПМ эамнача на изъятый у подростков ржавый парабеллум. Тот и засветил немецкий ствол на стрельбище прямо перед носом генерала Недоделке.

Новоявленного «офицера вермахта» с треском выгнали.

* * *

Денис сидел на столе в офисе у Гугуцэ и болтал ногами.

— Ищут, — рассказывал Винни, отвечавший за стукачей в органах, — двадцать семь трупов, из них пять — из его команды.

В кабинете присутствовали еще Садист, Глюк и Тихий, не считая хозяина офиса. Шло обсуждение результатов реализации Паниковским коробки с морфином.

— Сколько у него осталось? — спросил Садист.

— Человек двадцать — двадцать пять.

— Много, блин... И чем они заняты?

— Паниковского вычислить пытаются. По стройуправлениям бегают, по «дэзам», — Винни открыл банку пива, — результат-то есть на самом деле. «Стекло» вообще брать перестали, боятся... Но урод этот быстро перепрофилировался, траву достал и по новой.

— Мы не с торговлей «стеклом» боролись, — сказал Денис, — это не результат, а фуфло. Нам это никак не помогает, разве что потерей личного состава его команды. Но еще раз такое не пройдет. Да и эффект незначительный — он других наберет помощничков, сейчас их навалом...

— Мочить надо, — встрял Глюк, — давно пора...

— Вы что с банком решили? — осведомился Денис.

— А пока время идет, магазин на первом этаже разместим, Слюсаренко поставим, пусть торгует.

— Ага, он наторгует! С уголком этим быстро общий язык найдет. Вы что, про соломку на мыльном складе уже забыли? Это все — без меня. Хотите сесть — пожалуйста, я не участвую...

— Мы его раньше уберем! — высказался Тихий.

— Как? Дом его подорвете? Не пойдет, в это я тоже не играю... Вон, с морфином уже сколько народу угробили!

— Да не переживай ты! — посоветовал душевный Глюк.

— С РУБОПом или ФСБ цепляться не хочется, — Денис встал у окна. — Ведем себя, блин, как Миша Луппиан [94] — весь в черном, усы торчком, в башке ни одной мысли... Гибкость надо проявлять, идеи какие-нибудь оригинальные... Олег, перестань лыбиться... Он анашой торговать стал?

— Ну...

— А где ее хранит, узнать можно?

— Можно-то можно, — сказал Винни, — но что нам это дает?

— А чо! — обрадовался Глюк. — Сопрем, и все!

— Спереть — это пошло и неинтеллигентно. Я смотрю, в офисе измельчитель есть. Это уже хорошо.

— А при чем тут измельчитель?

— Вы мне рассказывали недавно, что у вас на подкорме есть один мужик, спец, куда угодно подслушки установить может...

— Есть такой, — согласился Гугуцэ.

— А он на место хранения травки пробраться может?

— Думаю, да...

— Травы, как я понял, много...

— Килограмм пятьдесят, — задумчиво ответил Винни.

— Вот и славно. Задачка у мужика непростая будет — он должен в траву замешать то, что мы ему дадим.

— Опять насмерть? — заинтересовался Глюк.

— Почти. Волосы и ногти.

Повисла пауза.

— Чьи волосы?

— Человеческие, естественно. В общем, так — собираем пару полиэтиленовых пакетов с волосами, в парикмахерских купить можно, все стрижем ногти... Нет, стой, не пойдет, проще можно. Костную муку достать, с килограмм... Волосы — в измельчитель, пыль получится — вот эту всю дрянь ваш мужик с травой и смешает. Равномерно...

— Да-а, — протянул Садист, — такое курнешь — кранты, на всю жизнь расхочется...

— А я о чем? Пусть поторгуют, повезет — его клиенты и грохнут. Анашишку и отморозки покупают, в отличие от морфия... У меня, кстати, еще вопрос — а чего это уголка нашего разлюбезного менты не берут после такого количества трупов?

— Ходят слухи, — нахмурился Винни, — что завязки у него, еще с зоны...

— Здорово! — Денис прошелся по комнате. — И, судя по всему, в прокуратуре, — убийствами она занимается...

— Квалифицировано как несчастные случаи... Передозировки.

— Ну, это быстро под нужную статью переведут. У него в районе или на городском уровне?

Винни задумался.

— Ты не тяни, лучше вслух рассуждай, одна голова хорошо, полторы — лучше...

— Странность одна есть. Почти всех в Калининском и Выборгском районах обнаружили...

— Может, клиенты оттуда? — предположил Денис.

— Да нет. Погоди, получается, что наше стекло продавали на какой-то хате в одном из этих районов, а совсем не на Зверинской...

— И что? — встрял Глюк.

— А вывод есть из этого, — Винни покрутил пальцами, — что прикрышка в одном из этих районов сидит...

— А на фига они тогда на Зверинской двигали? — резонно спросил Садист.

— Так, — Денис привлек внимание, — объявляю мозговой штурм. У кого какие предположения — давайте. Винни?

— Отвлечение внимания... Но тогда у него партия есть покруче тех, о которых мы знаем.

— Возможно. Олег?

— Может, он вообще не тем занят? Совсем не наркотой?

— Глюк?

— Мочить его надо!

— Я просил предположения, а не предложения. Слава?

— С зоны начинать надо, — сказал Тихий, — за что попал, чо говорил. Может, тема и всплывет...

— Ясно. Боря?

— Пока не знаю. Пожалуй с Олегом согласен...

— Так... У меня тоже версия есть — подстава это ментовская. На пару с мусорками наш уголок трудится.

— Вряд ли, — Садист покачал головой.

— Как версия — сойдет. Если у кого самая безумная идея появится — сразу говорите. Соединим усилия — и путь открыт к успехам, как поется в австрийском гимне... Я с Ксенией побазарю, она со стороны объективно оценит... Пока так давайте — подготовьте и проведите гадость с травкой, а там посмотрим.

* * *

Кособокая дверь в подвал, вся измазанная известкой и потеками краски, открывалась туго. Денис скользнул в образовавшуюся щель и минуту постоял, полузакрыв глаза и привыкая к темноте. Когда предметы стали проявляться, он огляделся. По его расчетам, найденный десять дней назад люк вел в теплотрассу, проходящую под Казанским собором.

Рыбаков проследовал в угол и достал из-за кирпичей пакет. В нем находились завернутые в ветошь два обреза двенадцатого калибра и пачка патронов с картечью. При решении вопроса об экспедиции новоявленный «диггер» здраво рассудил, что случаи разные бывают, а нарезное оружие в металлической трубе опасно и для использующего — рикошет еще никто не отменял. Другое дело мягкая свинцовая картечь — ни тебе рикошета, ни особой прицельности, что в темноте вообще невозможно. Долбануть из обреза в гулкой пустоте трубы — милое дело, четыре десятка картечин сметут все на расстоянии пятнадцати метров, а дальше и не надо. Не забыть только рот открыть — ударная волна, особенно от парного выстрела, — штука неприятная.

Денис купил через Горыныча по двести долларов за штуку две бескурковые «горизонталки», чем несказанно удивил и обрадовал приятеля столь неординарным поступком. Предложение «крутых вертикалок» было жестко отклонено, походить на Чака Норриса в планы Дениса не входило. По его расчетам, ему больше подходил горизонтальный «веер» выстрела. Конечно, жаль, что не удалось достать большего калибра, в одном из журналов он видел совершенно сумасшедшую пятизарядную «дуру» четвертого калибра, но тратить время и довольно приличные деньги на поиск столь экзотического экземпляра не стоило. К тому же журнал сообщал, что подобных «машинок» выпущено чрезвычайно ограниченное количество. Это и понятно. — с таким ружьем на охоту не пойдешь, динозавры у нас на Земле не водятся, так что, скорей всего, это был просто эксперимент оружейной фирмы, образцы для коллекционеров.

Поработав день ножовкой и напильником, «охотник за приключениями на собственную задницу», как обычно говаривал о себе Денис, получил две шикарные шестидесятисантиметровые «машинки», способные образумить любого придурка. Испытание «усовершенствованных» им ружей было произведено за городом, на заброшенном заводе, и прошло более чем успешно — любимое оружие сицилийской мафии оправдало надежды, — с десятой попытки Денис научился попадать в круг метрового диаметра с двадцати шагов.

«Неплохо, больше и не надо», — радостно потер шаловливые ручки снайпер и, пальнув еще раз пять, отправился восвояси. Дома он хорошо почистил и смазал обрезы, а Ксения доставила их в подвал в сумке с картошкой — женщин милицейские патрули не проверяли.

Обязательным предметом экипировки были спички, зажигалка, свеча, два фонаря и длинная нейлоновая веревка на катушке, которую предусматривалось разматывать, зацепив за что-нибудь у входа. В питерских подземных ходах заблудиться — раз плюнуть, а беготня с истошными криками в темноте — вещь сильная, но опасная. Мало ли кто встретится. У всех бывают требующие уединения дела, а мешать людям не следует, можно и в рыло получить, если не хуже.

«Мне с Рыбакова на Крысмана фамилию менять надо, — думал Денис, пробираясь по трубе. — Кто ж тут кирпичей понакидал? Во народ... Хорошо, мин нет, от наших идиотов всего ожидать можно... Как вообще сюда вся эта дрянь попала? Не пойму. И в Солнечном то же самое... Дурдом... Теплотрасса чистой должна быть, чтоб людям приятно по ней ходить было... Хотя что я несу, какие люди? Блин, выбираться сложно с грузом будет, надо отодвинуть к бокам все это... Как Садист — снеговой лопатой...»

Тоннель пошел вниз.

Осторожно, чтобы не соскользнуть, «отважный гном» добрался до стыка с горизонтальным участком и закрепился. Фонарь освещал залитую водой площадку.

«А в середине — люк, во весело будет, — предположил Денис, — бульк — и я в канале... Ихтиандр с обрезами, блин. Точно выловят менты, я ж возле Невского всплыву... Эх, палку взять надо было, прощупал бы дно... Насколько я понимаю, это участочек под каналом Грибоедова... Не, если б дырка была, тут бы больше воды было, я же ниже уровня речки...»

Он взял обломок кирпича и бросил вдоль трубы. Рассекая неглубокую лужу, обломок доехал почти до конца залитого водой участка.

«Вроде нормально, — вновь засомневался Рыбаков, — а мой вес выдержит? Черт, здесь сутки проторчать можно... Ладно, ножонку сюда, за стеночку уцепимся и по кирпичам, как по кочкам... Все спокойно... Таких, как ты, не берут в космонавты... и в шахтеры тоже... таких вообще никуда не берут, они сами приходят... и никогда не платят... Во, нормально... А когда уходят, вещички пропадают — Интересно, я совсем седой вылезу или только наполовину?»

Труба резко сузилась.

«Вот то, что я ожидал! Везет, как утопленнику... Ничего, застряну — застрелюсь... Врагу не сдается наш гордый Денис... Да кому ты здесь нужен? Стреляться он будет — Ага, четырьмя выстрелами в голову, как Пуго... А это еще откуда? Нормально, во варежки, во размерчик! Интересно, владелец здесь живет или как? Судя по габаритам, застрять должен... жрать нечего, помер, наверное... пока такого живчика, как я, дождешься, с голоду точно окочуришься... А дождешься — вот и получи из двух стволов, лежи, переваривай... да нет здесь никого... Ого! “Федя и Маша были сдесь. 1968”... Класс! Это сколько мне было? Три года... Орфография соответствующая — “сиводня, тамбуретка”, как Кривулькина... Горыныч лучше напишет... Или не напишет? А он писать-то умеет? Да вроде умеет — точно, он Пыху через меня записку передавал, при мне держал ручку... То-то Пых орал, что ничего понять не может, каракули бессмысленные... Но это проблемы Пыха, пусть почерк научится разбирать, графолог бритый... А вы, собственно, Федя и Маша, что здесь делали? Тесно ведь, я один еле пролез... Ух ты! Еще лучше... верстак... Как он сюда попал?.. Неудобно же. Кретины, зачем вы его сюда затащили?.. Ломать придется, не пройти... Да он трухлявый... А мы его ножонкой, и все... Так, кранты, завал!» Теплотрасса была сплющена. Нечто обрушилось сверху на трубу и смяло ее до основания. Слева был какой-то проем с рваными краями, видимо, железо не выдержало напряжения и лопнуло.

Денис посветил.

Вбок, чуть поднимаясь, шел неширокий лаз, образовавшийся в толстой, в метр, старой кирпичной кладке.

«Опасно, блин, — начал размышлять Рыбаков, — ну на фиг я сюда полез? Сидел бы дома, чай пил... Романтики не хватило... Ну, и наличные нужны, стоит признать — кирпичи вроде плотно сидят, ногой стукнем... Ой, блин, больно-то как! Во я придурок — крепкие, на совесть сделано...»

Денис осторожно пролез в проем и огляделся.

Он попал туда, куда надо — огромное сводчатое помещение, ящики вдоль стен, обрушившаяся балка. Ящики были здоровые, с прибитыми деревянными ручками для переноски.

«И чем я их открывать буду? Все взял, фомку забыл, — с огорчением подумал Денис. — Вот что значит дилетант... Кладоискательство не мое дело, проще с братвой по городу носиться — риска меньше, а прибыль та же... Сколько тут всего-то? Штук сто... и огромные какие... Интересно, что в них? Если в размер ящика, то не выволочь в трубу, и тогда что?.. Этот хлипкий вроде, так... и небольшой... Но тяжелый... Черт, на ногу! С такой работой я инвалидом стану...»

Горе-диггер расположил фонарь на ящике сбоку и прошел вдоль стены. Удовлетворенный осмотром — точно никто не влезет, обрушившаяся часть свода наглухо запечатала эту часть подвала, — вернулся и перекантовал ящик поудобнее. Руками сорвать крышку не получилось.

Денис почесал затылок и ткнул стволами обреза. Доски начали крошиться. Начало было положено. Рыбаков — напрягся, ворочая обрезом, как ломиком. Крышка приподнялась, ржавые гвозди с противным скрипом выходили из досок, и тут отвалилась боковая стенка ящика. Денис оставил в покое крышку и потянул за какую-то тряпку. Мешковина вылезла, обнажив грязно-белые коробки. Он выволок одну — это явно был какой-то футляр, внутри было что-то тяжелое, килограмм на восемь.

Денис потряс футляр — ничего, попробовал открыть.

Попытка не удалась.

Рыбаков взял фонарь, принялся изучать коробку со всех сторон и мгновенно обнаружил защелку.

«Тьфу, идиот, тебе лишь бы сломать! Нет чтоб подумать!»

Защелка с трудом, но открылась. Внутри оказались часы. Каминные или настольные, Денис не разобрал.

«Круто! — восхитился Рыбаков. — Во хронометр! Значит, и в остальных коробках то же... Дореволюционные, это точно... Бронза, эмаль, ого — камушки, нормально. А что на донышке? Так, Карл Густав Фаберже... Это я удачно зашел... Три куртки замшевые импортные, три портсигара золотых отечественных — инженер Тимофеев живо-ого царя приволок... Я не пьющий... Полтинник за штуку, а их тут... так, шесть... в три приема придется волочь... Надо Ксанке звонить, на разведку сходил, называется...»

Коробки были втащены в подвал, обрезы и снаряжение заняли место за кирпичным выступом. Денис отзвонился жене, проинструктировал и сходил на Невский, купил сигарет. Вернувшись, обнаружил зеленый «Раннер» в проходном дворе.

Ксения выгуливала Адольфа и чуть не полетела в лужу, когда Денис вывернул из-за угла и пес увидел любимого хозяина. Питбуля затолкали в салон. Денис вытащил коробки и погрузил их в задний отсек. Сверху набросили кусок грязнейшего брезента. Супруга «спелеолога» щедро плеснула на тряпку машинного масла — проверяющие автомобили «ментозавры» с удовольствием трогают руками только деньги, остальным брезгуют.

— Что это? — спросила Ксения, сворачивая на Невский. Выдержки ей было не занимать, во время погрузки оба молчали и делали дело, не отвлекаясь.

— Часы, шесть штук, — радостно ответил Денис, — не поверишь — Фаберже, настоящие! Я глянул — обалдел! Уйдут влет, сейчас мода на это...

— Уверен?

— Дома посмотришь. Юлику в ближайшие дни позвоню, он точно возьмет... По полтиннику должны уйти... Там еще добра навалом, надо фомку взять. Коробки здоровые...

— Странно, что всем плевать, никто даже не вспоминает.

— А что им вспоминать? Государство наше богатое, не убудет... Они борьбой за власть заняты, до музеев дела нет. Мне лично совсем не обидно — все равно никому это не нужно. А нам, смотришь, и пригодится, зеленые и в Африке не только крокодилы, везде с ними жить можно... Да, кстати, на джипе торчать резона нет, слишком запоминается. Надо тачку на рынке купить, «запор» или «Москвича» старенького.

— Хорошо. Я завтра съезжу. Какой цвет?

— Лучше серый. Или синий... Сама посмотри, что приглянется. Я нотариусу позвоню, по доверенности сделаем...

— Понятно...

* * *

— Гы-гы-гы, блин, будут знать! — веселился Глюк. Денис случайно встретил Аркадия в кафе и выслушал повествование о последних приключениях Циолковского и еще ряда не совсем трезвых товарищей.

— Погнали, значит, покататься... Пьяные в дым... Бэтмен с ними. Кого-то подрезали, оказалось — ментов, и-по газам! Гоняли, блин, час, по колдобинам каким-то, на пустырь влетели... Застряли, естественно. Тут ОМОН подлетает, наши из джипа выпали, Пых вообще на ногах не стоит... Менты пушки опустили — наши такие бухие, надо хмелеуборочную [95] вызывать, а не ОМОН... Ментов трое всего, чего возиться... Тут и Бэтмен упал, испачкался весь, кричит, что ему в прачечную круглосуточную надо... Старший мусор и говорит Циолковскому: ты, мол, подними их, — и пальцем в него ткнул... А Андрюха страсть как не любит, когда в него тычут...

— Пальцем показывать — элементарно невежливо, — согласился Денис, — и тыкать незнакомым людям — это хамство. В приличном обществе так себя не ведут.

— При чем тут общество? Пьяные же...

— Ну знаешь, Циолковский, Пых и Бэтмен, вне зависимости от состояния — люди приличные, в отличие от ментов.

— Это точно! — обрадованно кивнул Глюк. — Ну, вот — Дрюня как палец увидел — цоп за него зубами. Пьяный-то пьяный, а соображает, что руки поднимать не стоит, на автоматы с кулаками не пойдешь. Омоновец — в крик, рукой трясет, а Циолковский не отпускает, к себе подтягивает.

— У меня Адольф точно так же делает...

— Ну! Питбуль прям! Вот... Отпустил он мента, через канаву прыгнул и побежал, они за ним... Не видно ни черта, вокруг кучи мусора, свалка ведь...

— Ага, кучи мусора вокруг и куча мусоров сзади!

— Грамотно сказал! — восхитился Глюк. — Надо запомнить!

— Я тебе слова запишу. Что дальше было?

— Ну, Андрюха пробежал метров сто и спрятался... Видит, у ментовозки тусняк какой-то, крики, потом узнал — Бэтмен к машине подполз и глушитель стал отрывать...

— Оторвал?

— Сразу! За Циолковским-то старший побежал с напарником, за палец отомстить хотели, а молодого у машины оставили... Пых учудил — камень схватил и лобовуху у нашего «форда» кокнул, причем не вставая с земли! Орет, типа, получай! С цементовозом перепутал... А Циолковский затаился, ждет, дрын нашел метра четыре, с ним сидит. Видит — бежит старшой, по кучам прыгает... Андрюха ка-ак дрыном шарахнет его по ногам! Тот с копыт. В лужу упал, барахтается... Ну, Дрюня сверху и прыгнул и зубами за ухо!

— Совсем как Тайсон!

— А то! Ухо прокусил и в темноту убежал... К старшому напарник примчался, из лужи поднял, у того кровь хлещет из уха... Даже стрельнули пару раз в темноту. Ну Дрюню заклинило, блин... Он палку свою опять нашел и спрятался возле тропинки... Смотрит — идут, милые, матерятся страшно, у лейтенанта башка чем-то замотана... Помощничек его автомат на спину повесил... Тут Андрюха как даст палкой по тюрбану старшому, тот — брык в канаву! Младший повернуться не успел — Циолковский уже на нем повис, зубами щелкает у шеи, говорит, испугать хотел...

— Ну и как, испугал?

— А ты думал! Мужик на землю свалился, и припадок нервный у него! Андрюха говорил — ужас, пена изо рта! Но он досматривать не стал, к машине чесанул... Там — еще хуже! Бэтмен у молодого автомат отобрал и закинул куда-то, Пых в обеих тачках ни одного целого стекла не оставил, все переколотил! И рацию в ПМГ вырвал, «трофей боевой», орет... Дурдом! Мента тросом к столбу привязали! Андрюха-то протрезвел на свежем воздухе, пацанов в тачку закинул и рванул...

— Пикой ментам по колесам не забыли? — деловито осведомился Денис.

— Не, успели! Нормально уехали, на даче сейчас отдыхают.

— А это что, работа была? От чего, интересно, они отдыхают?

— Ну, — задумался Глюк, — от ментов, наверное. — На пороге возник Ортопед, увидел друзей, возликовал и крепко умостился за столиком.

— Откуда такой возбужденный? — спросил Рыбаков.

— С кандидатом базарил. — Миша щелчком подозвал официанта. — Сок апельсиновый, бутеры с икрой, штук пять.

— Кандидатом чего?

— Не чего, а куда. В собрание городское...

— Ты что, политикой занялся?

— Не, Антон сказал съездить, посмотреть.

— Ну и?

— Да странный он какой-то... В институте работает, бабок нет, пусть Антон сам решает. А ты чо, Динь, не одобряешь?

— Не-а. Туфта все это. Нормальные люди в политику не идут. Кроме бесплатной кормежи на презентациях, ничего из этого не выйдет. Вы же все равно все вопросы бабками решаете. А с ним говорить — только «Ай-Кью» себе понижать...

— А что, от разговоров тово? — Брови Глюка взлетели.

— Да, Аркаша, но не то, что ты подумал. «Ай-Кью» — это коэффициент интеллектуального развития.

— А-а! — успокоился Глюк. — А я испугался!

— Ну, если бы так было, как ты сначала понял, то главным «тово» был бы я из всех присутствующих — болтаю много.

— Ты ж по делу...

— Это да... Между прочим, а как обстоят те самые дела с уголком? Нашу добавку уже сделали?

— Сделали, — кивнул Ортопед, — только измельчитель Гугуцэ запороли — Горыныч костей купил и сдуру стал в отверстие пихать...

— Я же говорил про костяную муку.

— Да не расслышал он... Так-то все нормально, волос купили, получилось два пакета по полкило, пыль... И муку достали потом, на птицеферме.

— Надо было просто в зоомагазин съездить и купить...

— Да не, все в порядке... Спец со дня на день траву зарядит... Винни уже место вычислил, сейчас занят предысторией, — Ортопед любил научные термины, — прошлое уголка изучает, археолог, блин.

— Молодец Винни, серьезный подход...

— А то! Мы маленько, типа, успокоились, ну, для того, чтоб тот не заподозрил... Олег тоже нанял человека, попасти чуток уголка... С ворами побазарили — он в общак не отстегивает, сам по себе, они за него не впишутся.

— Ну, ладно. Если что произойдет, не забудь до меня донести.

— Без базара! Слушай, Динь, ты про коэффициент интеллекта говорил — а как его считают?

— По тестам. Либо компьютер, либо психолог...

— А это круто?

— А ты что, хочешь себе на браслет вместе с группой крови еще интеллектуальный коэффициент начеканить?

Ортопед взялся за подбородок.

— Во солидно, блин! Ну у тебя и башка!

— Я бы тоже сделал, — сказал Глюк.

— А у тебя каналы есть, ну, проверить? — Ортопеда мысль чрезвычайно заинтересовала.

— Да тут ничего особенного нет. Я своему знакомому позвоню, он вроде психологом или психоаналитиком работает, узнаю...

— Не забудь, а?

— Не забуду я. Братве помочь — святое дело!

Глава 13

Возбухнул по утряни фараон...

Денис обошел серенький «Запорожец».

— Классный раритет! «Ушастый», что надо! Что хозяин бывший говорил?

— Холил и лелеял, — Ксения рассеянно стукнула сапогом по колесу, — похоже, не стучит нигде, идет для «запора» нормально, я на трассе пробовала — сто десять... Но ощущения — ниже среднего...

— Ну естественно, после «тойоты»... Хорошо, багажник на крыше — если что громоздкое, туда бросим. «Запоры» менты почти не проверяют.

— А что такие тачки проверять? Только время зря потратишь. Денег-то у владельцев все равно нет...

— Это точно. Я сейчас Юлику позвоню, съездим, часишки предложим, пару штучек... Ты бак залила?

— Конечно. Полный, мог бы и не спрашивать...

— Сто сорок за оба экземпляра, — Юлий Николаевич убрал коробки под стол, — но я ни их, ни тебя не видел...

— Я вообще к тебе приехал кофе попить, — поддержал Денис. — Какие такие часы? Не помню... Ну и ты денег не давал никому.

— Конечно. Какие деньги? Я — пожилой бедный старьевщик, живу на маленький процент, тысяча долларов для меня — сумма вообще нереальная...

— Вот и я о том...

— Мешок есть? У меня полтинники и двадцатки... В пополаме.

— Хорошо, что не пятерками... Сейчас Ксения из зала придет, сумку возьму...

— Лады... Если что еще будет, заедешь? — Юлий даже не спрашивал Дениса о происхождении вещей — среди круга антикваров важно только одно — в розыске вещь или нет, остальное не интересует. А за излишнее любопытство пулю или нож схватить так же легко, как подраться с хулиганами в два часа ночи. Если уж Рыбаков привез часы в магазин, то Юлик Брусникин был уверен — все без проблем, вещь абсолютно чистая. И хотя антиквариат такого класса был редкостью, владелец магазина не сомневался — ему тоже никто не задаст вопросов о происхождении этих часов. Дениса цена устроила, Юлий Николаевич тоже поимеет неплохой гешефт, все к обоюдной выгоде.

Антиквар любил иметь дело с такими людьми — цену сказал, тот кивнул, и все. Ни соплей о трудной жизни, ни бегающих глазок, ни воплей о безумной дороговизне современного существования. Каждый делает свое дело, а как — это уже его трудности.

— Конечно, заеду. Я ведь, кроме тебя, никому не отдаю. Да и зачем? Меня все устраивает... Только жаль, такие случаи редкость большая. Если вдруг будет — сразу к тебе. Я, кстати, давно хотел спросить, что сейчас лучше всего покупают?

— Ну, это просто... Русские вещи, практически все... Фаберже, Перхин, художников всех каталожных... Посуду русских заводов... Брюлики не в цене, надоели... Из драгметаллов нормальное что-нибудь, не ширпотреб... Иконы старые, века семнадцатого и раньше...

— Иконы, по-моему, все уже вывезли...

— Осталось немного. Сейчас же наши все берут, особняки набивают... У них дурь новая — модно стало по западным аукционам кататься. Престижно в зале посидеть с коллекционерами известными, перед телками своими повыступать, на торгах всех обойти. Разновидность развлечении... Да пусть, у меня свой круг давно, и так спрос предложение превышает... Если б ты мне не двое часов привез, а, к примеру, два десятка, разницы бы не было — в три дня уйдет...

— Где ж я тебе столько возьму? Нереально это... И в Эрмитаже столько нет.

Юлий улыбнулся.

— Ну, у Пиотровского, я думаю, даже поболее будет... Не здесь, разумеется, уже на Запад вывез, сыночку в приданое... Да пусть его! Просто запомни, что если даже объем будет большой, и по цене — не стесняйся. Надо будет, я тебе и наличку соберу, и с кредитной карточкой решим. В Швейцарии или Бельгии, где захочешь.

— Ну, если я столько достану, это фантастика будет... Хотя чем черт не шутит... Да, вспомнил, а что с часами, что я выставил, подвижек нет?

— Пока нет. Был из Москвы чудик один, все вокруг ходил. Но ценник — ты же сам понимаешь...

— Да... Я попробую поговорить, чтоб снизили.

— А, пусть стоят, не мешают, — махнул рукой Юлий.

В кабинет впорхнула Ксения.

— Мальчики, где мой кофе?

— Сейчас, — Юлий заколдовал над кофеваркой. — Что-нибудь понравилось?

— Брошка одна, веточка с бриллиантами...

— А-а! Это прошлый век, Германия. Очень советую, вещь действительно элегантная, изящная...

— И по цене тоже.

— Сколько? — небрежно спросил Денис.

— Да ну — тридцать тысяч... Дорого очень.

Антиквар поднял руку:

— Для тебя — двадцать пять...

— Ой, какая разница, — Ксения язвительно покачала головой, — моя еврейская душа в сомнениях...

— Да ладно, — Юлий подал кофе, — вещь-то стоит того...

— Кто ж спорит? Но к такой вещи «роллс-ройс» нужен, белый.

— А меня никто не спросит? — вмешался Денис. — Я тоже хочу в обсуждении поучаствовать...

— Ну, милый, твое мнение? — Ксения повернулась к мужу.

— «Роллс-ройс» мне не потянуть...

— Я так и думала...

— Но брошку — купим.

— Все равно дорого!

— Евреев не слушаем! Юлик, заверни! Свои отсчитай, берем... Ксюш, сумку свою дай, а то Николаич на паперти стоял, вишь, мелочи набрал, не успеть боялся, все подряд греб.

* * *

Инвалид умственного труда Яичко получил у прокурора района Виталия Вячеславовича Шлемазюка санкцию на продление содержания под стражей молодого парня, задержанного им по подозрению в разбое.

Обвинительное заключение начиналось с грандиозной формулировки: «Несмотря на показания потерпевшего, утверждающего, что он впервые в жизни видит предъявленного гражданина...»

* * *

Ковалевский перед Новым годом решил в очередной раз немного подзаработать и организовал фирму по оказанию рекламных услуг производителям конфет и другой детской продукции.

Дельце обещало быть выгодным — фирмы, торгующие разными сладостями, нуждались в увеличении оборота, снижающегося из-за довольно низкого качества товаров, поставляемых на российский рынок. Николай заключил десяток договоров, предусматривавших работу нанятых им людей в качестве Дедов Морозов и Снегурочек в нескольких крупных универсамах города. Он дал объявление с обещанием хорошей, до полумиллиона рублей в день, оплаты и проинструктировал свою компаньоншу в этой фирме, бывшую челночницу Юлю, о том, что предпочтительнее набрать людей в возрасте до двадцати лет. Студентов. Их проще будет обвести вокруг пальца, когда наступит час расплаты — привязаться к чему-нибудь в предпоследний день и уволить.

Пока эта схема сбоев не давала. Юле был обещан процент, и она рьяно взялась за набор «лохов». Люди откликались с радостью, заработать перед Новым годом хотелось всем — за неделю в фирму Ковалевского приняли более пятидесяти человек, именно тех, которых ему было нужно, — студентов и студенток. Официальные контракты, естественно, не заключали — «заботливая» Юля всем разъясняла, что делается это исключительно для блага сотрудников, чтоб налоги не платить. Студенты соглашались, и неудивительно — сорокалетняя «челночница» и «хабалка» в любом случае может убедить восемнадцатилетнюю молодежь. Опыт-то разный, а «грузила» она очень убедительно.

* * *

Зампрокурора Воробейчик вызвал к себе Султанова.

— Ты его пугани там, вопросы разные подкинь комиссии, поваландай его. Поприглашай с утра, чтоб только к вечеру освобождался. Психология — штука тонкая... Пораздражай его перед комиссией, пусть он в кабинет злой заходит... Ему неадекватность поведения легко поставят. У него с армией непонятно, запрос послали, а ответа нет. Может, обычный бардак с ответами, а может, — что не так... Покопаться надо. Ты допрос провел?

— Да не говорит он ничего. Сказал, чтоб в Министерство обороны обращались. Сам не хочет рассказывать...

— Вот и отлично. Можно прицепиться, ты же следователь. С врачами поговори — темнит, мол, клиент, цену себе набивает, на допросах то одно говорит, то другое...

— Но в протоколах же нет этого. Разве что у Яичко...

— А это не главное. Тебе важно, чтоб сомнения у комиссии появились, а они сами найдут, к чему прицепиться. За свои диагнозы они отвечать не любят, довольно часто пишут — без стационара разобраться не можем...

— Он же свидетель!

— Ну и что?

— Не можем мы его на стационар! По закону не положено.

— Мало ли что не положено. Фактики новые, обстоятельства — и в ранг подозреваемого переведем. А там — наше дело... Да ты не переживай — Огнев как о стационаре услышит, сам отстанет.

— Меня в следственное управление с делом вызывают, к Рюриковой...

— К Степаниде Олеговне? Не волнуйся. Огнев опять заявления написал, ничего, не впервой... Ты лицо независимое.

— Про Яичко спрашивали, из Собственной Безопасности.

— Огнев с Яичко один на один разговаривали, не доказать ничего. Словам Огнева все равно веры нет — был же он обвиняемым, это не просто так. А не смогли доказать — так хитрый попался, вывернулся... На экспертизе так и скажи; А Рюриковой позвони, так, мол, и так, дело на медэкспертизе, они закончат — приедешь.

Султанов согласно кивал.

К несчастью, работать он стал не очень давно и не понимал, что начальство, столь заботливое на словах, откажется от него в любой момент ради собственной выгоды. Столкнувшись с противником, поведение которого резко отличалось от ожидаемого, он немного растерялся, постоянно советовался с Воробейчиком и тянул время, не отвечая на заявления Огнева. На что надеялось следствие, было непонятно: экс-обвиняемый пер, как бульдозер, завалив своими заявлениями все инстанции, какие возможно.

Отсутствие ответов вызывало у Дмитрия холодную расчетливую злобу, смешанную с весельем от результатов своих действий. Из заявления в заявление он твердил одно и то же, повторяя свои претензии в разных вариациях. Внимательно прочитав Уголовно-Процессуальный кодекс, Огнев воспрянул духом — книга эта, скучная на первый взгляд, при умелом обращении превращалась в практическое пособие под названием «Вилы ментам», а при условии следственной импотенции противников — так вообще в их надгробие. Султанов злился, изображая «независимого следователя», пытался в своей манере «пугануть» Огнева, чтоб тот отстал, но выходило неважно — тот не пугался и продолжал свое темное дело.

Кстати сказать, к Исе Мухтаровичу Огнев поначалу относился неплохо, он видел, что без пресса следователь работает нормально, но моменты такие были уж слишком редкими. Дмитрий прекрасно знал массу традиций Северного Кавказа, сам жил там некоторое время, и возможностей сцепиться с Султановым было хоть отбавляй — стоило обозвать того парочкой расхожих словечек, и все. Но такие методы Огнев считал «непарламентскими» и пользоваться ими не хотел. Следователь это чувствовал, горячая горская кровь ударяла в голову, он порывался что-нибудь «накопать», но, к его разочарованию, та немногая информация, которую удалось получить через официальные источники, соответствовала показаниям. А во всем остальном приходилось полагаться на рассказы Огнева, мило отсылавшего следствие куда подальше с его нездоровыми интересами к побочным фактам и рекомендовавшего наконец заняться делом, а не выяснением подробностей учебы в институте пятнадцатилетней давности.

Помимо получения высшего образования, служба Дмитрия в армии являлась очередным бредом Воробейчика, мечтавшего прикрыть своего родственничка и «повесить» на Огнева «реально осуществимые угрозы» в адрес бывшего «терпилы».

Магическое слово «спецназ», многозначительно и шепотом произнесенное придурковатым родственником, вызывало ассоциации только с костоломами в масках и с автоматами.

Невысокий Огнев явно не подходил под это определение.

Воробейчик сразу ухватился за «явное вранье» следствию, когда Дмитрий спокойно подтвердил этот род войск. Конечно, название было у всех на слуху, но обозначало оно лишь службу в специальных частях, разновидностей которых в любой армии любой страны сколько угодно.

Но ни Воробейчик, ни Султанов об этом не подумали, ибо сами в армии не служили и судили о ней лишь по тупым газетным статьям из «Комсомольца Москвы» и из проамериканских телепередач НТВ.

На самом деле Огнев два года провел в отдельной части спецсвязи. Торчал в основном в бункере, занимался переводами с английского и немецкого, много общался с шифровальщиками и, что совершенно естественно, имел довольно высокую степень осведомленности в закрытой информации. Дислокация подобных частей не менялась, методы работы, в общем, тоже оставались прежними, поэтому у всех по окончании службы отбирали подписки о неразглашении. Причем на длительные сроки. Для разумного человека такое положение дел является совершенно естественным и не вызывает никаких эмоций — армия обязана хранить свои секреты. Ссориться с войсковиками у Огнева не было ни малейшего желания — изменилось государство или нет, подписка осталась, а военная машина перемелет куда эффективнее, чем гражданская — следствие военной прокуратуры по фактам разглашения секретной информации не церемонится. Раз, два — и ты уже лес валишь в компании себе подобных. Да и к самой службе Дмитрий относился разумно — делал хорошо свою работу два года, льготы все после армии получил — в общем, и он, и государство обоюдно выполнили свои обязательства.

С институтом у зампрокурора все родилось спонтанно.

Воробейчик позвонил на кафедру, где учился Огнев, и нарвался на того единственного человека, которого Дмитрий считал откровенным подлецом и во время учебы этого не скрывал. Тот остался по окончании института на кафедре и, спустя пятнадцать лет, получил возможность отомстить.

Бывший секретарь комсомольской организации факультета был, по сути своей, человек ущербный, жизнь свою связывал с продвижением по чиновничьей лестнице и преуспел бы в этом, если бы не грянула перестройка. Огнева он ненавидел с первого курса за независимость — все рвались к главному комсомольцу с предложениями дружбы, он был инстанцией, утверждавшей самое святое — поездки за границу в составе стройотрядов, и не понимал, почему Дмитрия это не интересует.

Огнев же только ухмылялся.

Наконец терпение комсомольского вожака лопнуло, и на очередном собрании он прямо так и спросил: «А ты что, товарищ Огнев, не хочешь за границу поехать? С таким отношением к комсомольским поручениям ты бюро не пройдешь!» Собравшиеся замерли, момент был судьбоносный — либо Огнев станет таким, как все, либо секретарь комсомольской организации здорово поизгаляется.

Но не случилось ни того, ни другого.

Огнев ухмыльнулся в своей обычной манере и врезал в ответ: «А на фиг мне ваша заграница? Мне и здесь хорошо!» Комсомольчик заверещал, что все, Дмитрий никогда не получит от комитета комсомола разрешение, может забыть о карьере, все в характеристику впишут. Огнев нагло зевнул и сказал, что не понимает, чего это советский человек за границей потерял, может, за хорошую работу надо поездкой по любимой стране поощрять, а не «отправкой на чужбину, к чуждым народам». Так и выдал.

Страну, мол, свою предпочитает остальным и ехать никуда не собирается... Кто хочет — пусть задницу рвет, а ему и здесь хорошо, по крайней мере, можно не бояться «попасть под влияние сладкой жизни».

Это был сильный ход, все козыри были биты, и секретарь прилюдно утерся. Никаких других методов укрепления своей власти он не знал, да и карьера его после собрания пошла ни шатко ни валко — присутствовавшие «шишки из райкома комсомола сделали свои выводы — не умеет „товарищ“ с массами работать. Короче, путь в райком и далее закрыт.

Услышав от Воробейчика о том, что Огневым интересуется прокуратура в связи с уголовным делом, бывший секретарь сразу изрек, что не удивлен, ибо еще лет пятнадцать назад был уверен, что этим все и закончится. Зампрокурору слова эти сильно согрели душу, однако что именно имел в виду собеседник, выяснить не удалось — тот мямлил о «подозрениях в фарцовке», и все.

— Ты акцентируй их внимание на странностях поведения, — Воробейчик смотрел мимо Султанова, разглядывавшего красочную инструкцию по противопожарной безопасности — очередное увлечение Шлемазюка.

— Да нет у него странностей, он очень спокойный.

— Ну придумай. Что, я должен за тебя твою работу делать? Скажи: потерпевшему угрожал, намекал, что тихо его уберет, мол, в армии научили... Пусть его на это колют, не выдержит, сорвется. Вера тебе будет, ты следователь... Если Огнев — и вправду спецназовец — все, значит, потерпевший обоснованно боится, если нет — то врет следствию, мы ему дачу ложных всунем, я подпишу... В любой момент можем обвинение предъявить по вновь открывшимся обстоятельствам...

— Так нет же обстоятельств.

— А ты ищи. Ты договоры проверил?

— Липа это... Терпила сам и состряпал... Огнев ржал, на почерковедческой экспертизе настаивал. Там этот дурак пытался подпись его жены подделать, типа, и она при делах... Я еле отбился, хорошо еще, анонимки можно к делу не приобщать, а то вот был бы казус при проверке...

На самом деле «терпила» был ни при чем.

Упомянутые договоры Султанову прислал сам Огнев, договорившись с приятелем об изготовлении фальшивой печати фирмы «потерпевшего». По договорам выходило, что Огнев и его жена были должны все тому же бизнесмену полмиллиона долларов. Эти «документы» были присланы по почте с объяснением, что посылавший «боится мести» со стороны Дмитрия, и произвели неизгладимое впечатление на Воробейчика.

Бывший «потерпевший» заявил, что «смутно помнит» этот долг, следователь продемонстрировал бумажки Огневу и туманно намекнул, что новые обстоятельства дела иногда «всплывают». Дмитрий дождался эксперта, тот провозился минут десять и, обозленный, уехал, обозвав сотрудников отделения «дегенератами, которым место на улице, с метлой». Фальшивка была слишком явной. Огнев мысленно согласился с экспертом, подслушав под дверью.

Султанов вынужден был извиниться за фальсификацию материалов дела неизвестным лицом, оппонент грустно посочувствовал. Дело приобретало мистически-дебильный характер, причем главным блаженным вытанцовывался сам следователь.

* * *

— Ну ты даешь с этими египетскими казнями, — протянул Денис.

— А чо! — Ортопед шумно хлебнул чаю. — Горячий, блин! Тусовка там знатная была, фараон сам виноват...

— Не виноват твой фараон! Он, считай, вообще не при делах был. Ты все время о еврейском боге забываешь, там же постоянно на него ссылки есть — то сказал, это посоветовал..

— Ну да, с Мойшей базарил, типа...

— Не только с Мойшей, он вообще всюду лез. Чуть что — он тут как тут со своими советами... Когда тусовка началась с исходом иудеев из Египта, так он им помогать стал и гадости фараону делать.

— Но фараон-то логичный пацан — решил, выгнал.

— Ага, конечно! Там поначалу не так все просто было. Я не пойму, Мишель, у тебя чего — Библия в кратком изложении? Только основные тезисы или вообще комикс? Судя по твоему изложению, у тебя в книжке глава должна называться так: «Как, типа, мужик нехороший, Фараоном звали, Мойшу на фиг, типа, послал, и он, типа, пошел, и чо, блин, из этого вышло» И на обложке надпись — «Типа про Бога, врубаетесь, пацаны, да?».

— Да не, нормальный бук... [96] Адаптированный.

— Ага, ну тады ясно. Слухай сюда, щас тему вдвину про мужика Мойшу и лоха фараона.

— Динь, да кончай ты подкалывать... Ну не помню я точно, что там было.

— Ладно... Ну так вот: пришел Моисей к фараону и говорит — отпусти народ мой! Кстати, у евреев это любимая фраза, они ее к месту и не к месту вставляют... Фараон и говорит — идите спокойно.

— Они и пошли.

— Как бы не так! Вечером, а точнее ночью, к фараону явился бог иудейский и, как в Писании говорится, я цитирую — «ожесточил его сердце». Заметь, не фараон сволочью был, а бог иудейский присоветовал!

— А на фига?

— Об этом ничего не сказано. Так просто. Видно, делать ему было нечего. Я ж тебе говорил — Библия — это фельетон, написанный явным противником иудеев, поэтому там дикости такие встречаются... Но в данном конкретном случае Бог, конечно, не при делах. Это кто-то из приближенных присоветовал, сказали — ты чо, фараон? А за уход заслать деньжат? Чисто финансовые соображения, народ богатый, грех не попользоваться... Ну, фараон и начал по утряни возбухать — ни фига, орет, не уйдут, не пущать! И посохом машет. Мойша к нему рванул — типа, мужик, мы же договорились, заслали слегка, чего надо? Прям, как ты, фараон себя повел — тебе барыга процент засылает, а ты копаешь — нет ли левачка, чтоб еще нагрузить... Вот и с жидами то же получилось — слишком много имущества с собой потащили, фараон и его команда решили еще пощипать... Тут и началось: вечером — счастливого пути, братья-евреи, утром — хрен вам в обе руки, пархатые! Ромашка, блин, — ехать — не ехать... Параллельно каждый раз фараон за свою подляну получал что-нибудь нехорошее — то чуму, то саранчу... Причем не себе лично, а египтянам в целом. Может, революцию хотели так спровоцировать, народ-то одурел. Евреи туда-сюда носятся со своей поклажей, гадости разные происходят постоянно, фараон чего-то у себя во дворце косорезит, баклан проклятый — фараон, правда, на десятый раз тоже сдал, махнул рукой — пусть едут! Мойша наконец повел евреев... Только отошли, этому придурку на троне опять присоветовали — айда за евреями! По тексту Библии, еврейский бог и присоветовал. Ну, фараон уже плохо соображал со всеми этими напастями и рванул вдогонку... Только евреи к морю подошли — оно и раздвинулось — Мойша приливы-отливы знал. Эти пробежались, а египтяне застряли — по мокрому песочку техника не прошла, тут их и накрыло водичкой. Фараон погиб... Думаю, он с собой покончил, надоело ему все это... Мойша-то духом и воспрянул, смотрите, кричит, как я его! Опять косяка засадил небось... Вот отсюда все эти легенды о богоизбранности...

— А манна небесная?

— Есть такая буква, Мишель! Явление природное, и достаточно часто случается — торнадо урожай собирает и переносит. На тысячи километров может швырнуть... Вот и тогда так же вышло. С тем же успехом арбузы или булыжники могли посыпаться, смотря, где смерч пройдет. Чистая случайность...

Ортопед задумался.

Расшифровка Денисом библейских сюжетов здорово помогала Мише в создании собственной системы мироощущения. Можно было, конечно, и поспорить с Рыбаковым о примитивизме приводимых им причин, вызывающих те или иные исторические события, но в наличии логики отказать было сложно. Ортопед становился формальным материалистом с библейским уклоном. Его очумелый антисемитизм уступал место чуть ироничному, но более приемлемому критическому восприятию Святого писания.

Хотя на коммерсантов это не распространялось.

— А чо, Динь, в нашем мире ваще чудес не случается?

— Мишель, а что такое чудо? Не будь столь категоричным, абсолютно ничего не бывает — тоже так говорить нельзя. Все зависит от определения понятия «чуда». Кому-то что-то чудом покажется, кому-то нет... То, что ты барыг давишь, а менты тебя не берут — всем чудом кажется, а для тебя — обычное дело. Просто зрители не знают, что ты мусорам на лапу дал, думают — просто так. Вот и получается... Мы ведь вообще живем в мире формальностей, у нас любое слово множество значений имеет. Каждый человек у себя в мозгу свой образ видит. Вот ты какое яблоко себе представишь, если просто сказать «зрелое яблоко»?

— Ну, красное такое, большое, с пупырышками с одной стороны... Не помню, как сорт называется, мой любимый.

— А, «Стартинг», знаю. Вкусные яблоки. А вот у меня образ — круглое, желтое, среднего размера. Вот видишь, мы хоть друг друга понимаем, но мыслим по-разному, одинаковое словосочетание вызывает совсем различные ассоциации. И это в элементарном понятии! А что говорить о категориях более высоких... Туда же вкладывается еще множество понятий, условностей, опыт наш жизненный, а он у всех разный...

— Да, верно. Ты, кстати, не забыл, мы с тобой о проверке интеллекта говорили?

— Нет, не забыл. Я позвонил, можешь в любое удобное время к моему дружбану подъехать. Он в судмедэкспертизе работает. Знаешь, где?

— Ага, возле «Техноложки».

— Именно. Только пацанов с собой не бери, тогда труба будет, с их шуточками тебе либо агрессивность жуткую поставят, либо вообще дебилом получишься... Они доведут.

* * *

Когда кабина лифта уже почти доехала до нужного Гоблину седьмого этажа, в шахте что-то щелкнуло, треснуло, свет замигал, и лифт остановился.

Браток постучал кулаком по стене.

Та отозвалась дребезжанием дешевого пластика и лопнула во всю высоту.

Взору Гоблина открылась грязная бетонная стена.

Верзила почесал затылок и нажал кнопку вызова ремонтной бригады.

Никто не отозвался. Провода давным-давно были перерезаны местным хулиганьем.

— Эй, блин! — заорал Гоблин. — Люди!

Тишина. Дом будто вымер.

— Да отзовитесь кто-нибудь!

Вопль братка заметался в лифтовой шахте.

— Выберусь — головы поотрываю! — Гоблин попытался разжать двери, но только согнул одну из створок. — Лю-юди-и-и!

Забаррикадировавшиеся в своих квартирах жильцы сделали вид, что не слышат воплей из застрявшего лифта, и увеличили громкость своих телевизоров.

Гоблин бушевал еще минут сорок.

Он напрочь разнес три из четырех стен кабины и чуть не проломил потолок.

Но все тщетно. Около часа ночи браток притомился, махнул на все рукой. И свернулся калачиком на полу, подложив под голову огромный кулак. «Ладно, завтра я снова буду крутым...» — подумал он, засыпая.

Глава 14

Так кто у нас псих?

Огнев прибыл для прохождения психиатрической экспертизы ровно в десять утра и в коридоре сразу увидел Султанова, грустно стоящего у окна.

— Что вы такой невеселый?

— Ничего, встал рано... Вот постановление, распишитесь.

Дмитрий взял листок и углубился в чтение.

— Интересно получается, — Огнев покрутил авторучкой. — А где это я вам противоречивые показания давал? Воробейчик в клювике информацию принес? Ну-ну, пернатый, погоди, скоро как в Китае будет... [97]

Султанов молчал, смотрел в окно и делал вид, что к нему это не относится.

Огнев криво ухмыльнулся и продолжил:

— Так, следствием установлено, что... ля-ля-ля... двести миллионов рублей, ого! Кто установил? Вы? Ага, говорил, что у него было сотрясение мозга... Кому говорил? Неясно. Когда? Когда из камеры выходил, а Султановым в то время и не пахло?.. Ладно. Получается лажа, Иса Мухтарович, по этой писульке я не свидетель, а обвиняемый... Ну, и где обвинение?

— Если не согласны, можете написать, я же вам предлагал отказаться, — Султанов ткнул в листок постановления.

— Не дождетесь! А соображения свои я обязательно изложу... Порадую Воробейчика каллиграфией. Так, вот тут и накорябаем... С фактом экспертизы согласен, с мотивировкой — нет — и почему.

Султанов отошел.

Ему уже порядком надоел язвительный тон Огнева, тем более что по существу — тот был прав. Отправка его на психиатрическую экспертизу была чревата скандалом, он все же был свидетелем и потерпевшим от действий экс-терпилы. Хоть и в другом районе города, но все же. Назначить экспертизу против его воли было невозможно, втайне и Воробейчик, и все остальные задействованные сотрудники надеялись, что Дмитрий откажется и можно будет тянуть время, ссылаясь на алогичность его поведения и неадекватность заявлений. Согласие Огнева путало карты, дебильная мотивировка постановления становилась ясной всем.

— Иса Мухтарыч! — Голос «испытуемого» вывел следователя из мира дум. — Не подскажете: «очкастый крючкотвор» с большой буквы писать или как? Все-таки заместитель прокурора...

— Где?! Вы мне официальный документ испортили!

— Да не волнуйтесь вы так — вот ваше гениальное постановление. Я пошутил.

Султанов выдернул листок, сунул в папку и вновь попытался принять независимый вид.

— Пройдемте сюда, Дмитрий Семенович... Куртку можете сдать в гардероб.

— Конечно, сдам, вежливые люди к врачу в кабинет в верхней одежде не входят, — ехидно подметил Огнев внешний вид следователя. Султанов сжал зубы — сам он только что вышел от невропатолога в плаще. — А вы что, не разденетесь? Автомат вместо пистолета сегодня взяли? Не хотите народ пугать?

— Проходите в кабинет, вас ждут, — отреагировал красный от раздражения Султанов.

«Пациент» вежливо постучал, зашел и присел у ближайшего стола. В большом кабинете сидели еще пяток врачей и беседовали с какими-то людьми. Видимо, испытуемые пересаживались по кругу, обходя всех специалистов.

— Паспорт у вас с собой? — осведомилась милая девушка в белом халате.

— А как же! Вот. — Пока она заполняла карточку, Дмитрий ознакомился с наглядным пособием по борьбе со СПИДом. Тупость текста была очевидна сразу — с такими рекомендациями проще было стать евнухом.

— Давайте побеседуем — Вы не возражаете против экспертизы? [98]

— Нет, конечно.

— Вас не удивляет этот факт?

— Что именно меня должно удивить — сама экспертиза или метод проведения? Так метода я еще не знаю.

— Сама экспертиза.

— Не особенно.

— Я ознакомилась с постановлением — Вы пишете, что не согласны с мотивацией... Можно несколько подробнее?

— Видите ли, я считаю, что в официальных документах стоит писать правду, а не заниматься подтасовкой фактов. Следствие пытается высосать из пальца некие таинственные обстоятельства, придумать некий тактический ход...

— А вы считаете, что у следователя не было оснований?

— У нынешнего — никаких. Полтора года назад постановление было вынесено, я был обвиняемым, но тогда у следователя Яичко, я его указал, были совсем другие задачи — он деньги из меня выбивал. Сейчас вспомнили, когда от меня отвязаться надо. Вот пусть и пишут правду — надо закончить с процессуальными документами. Я ж не возражаю против экспертизы, пожалуйста, исследуйте. Мероприятие лично для меня интересное, познавательное.

— Ну что же, ответ исчерпывающий. Алкоголь употребляете?

— Нет.

— Совсем?

— Абсолютно. Не имею желания...

— Наркотики?

— Никогда не пробовал и не намерен.

— А алкоголь, что, тоже ни разу в жизни не пробовали?

— Нет, почему. На вкус знаю — вернее, знал — лет десять уже даже и не притрагивался. Лет в восемнадцать вино, пиво пробовал — не понравилось. — У Огнева было отменное здоровье, он действительно вообще не пил и к тому же был мастером спорта по вольной борьбе, о чем Мегрэ-Султанов и не подозревал. Ну не пришло ему в голову послать запрос в Спорткомитет.

— Вот тут следователь пишет о сотрясениях мозга.

— По-моему, это его перманентное состояние.

Невропатолог улыбнулась. Она уже пролистала дело и заметила, что подобного идиотизма, несвязухи в доказательствах и бессмысленности претензий со стороны «потерпевшего» давно не видела.

— У вас какое образование?

— Незаконченное высшее.

— Где учились?

— В Герцена. На английском отделении.

— Почему не закончили?

— Потерял перспективу. Стало неинтересно и ушел.

— Чем в данный момент занимаетесь?

— Прохожу психиатрическую экспертизу...

Врач снова улыбнулась.

— Конкретный ответ. Я имею в виду другое.

— Я понял. Работаю дома, занимаюсь патентоведением...

— В какой организации?

Огнев непонимающе посмотрел на врача.

— Как — в какой? В Европейском патентном бюро, естественно.

— Ага... Ясно. Женаты?

— Йес, — Дмитрию было скучно.

— Как отношения в семье?

— Замечательные.

— Дети есть?

— Да, двое... Дочка и дочка...

— Жена работает?

— Да, она журналист...

— Горячие точки? И не боитесь за жену?

— Да какие горячие точки! Единственная такая точка — это утюг. Она театром занимается, премьерами, спектаклями. У нее уже Султанов допытывался, видать, контрамарочку хочет...

— Не любите вы его.

— Вести себя надо соответственно.

— Ну, в ваши взаимоотношения мы вторгаться не имеем права.

— А жаль.

— В детстве тяжелые болезни были?

— Нет. Как у всех — свинка, ветрянка...

— Травмы какие-либо?

— Руку сломал, когда с дерева свалился. Мне лет десять было...

— Головой не ударялись?

— Не-а. И болей головных нет. Чист, как первый снег.

— Ясно. У меня все, давайте к психиатру пересядем...

Дмитрий уселся за соседний стол, невропатолог пристроилась рядом. Заполненный листок лег перед психиатром, немного странноватой женщиной лет пятидесяти.

— Так-так, вы у час Огнев Дмитрий Семенович. Наследственные заболевания имеются?

— Оптимизм. Больше нет.

Психиатр поджала губы.

— Кто-нибудь из родственников страдал?

— Только от неразделенной любви... По психиатрии — нет, точнее, не знаю...

— Что значит не знаете? — насторожилась психиатр.

— Вы понимаете, — очень серьезно начал Огнев, — я свое генеалогическое древо только с конца позапрошлого века изучил... А что там раньше было — убей Бог, не в курсе. Не обессудьте... Может, что и не углядели...

Невропатолог отвернулась, пряча улыбку.

— Между прочим, у нас тут и стационар есть, — заявила психиатр.

— А что, в экспертизу и обзорная экскурсия включена? — демонстративно обрадовался Огнев. — Здорово, не ожидал!

— Вы меня не поняли.

— Очень даже хорошо понял, — Дмитрий посерьезнел — Не выйдет. Я — свидетель.

— Как? — удивилась психиатр.

— Да, свидетель, — подтвердила невропатолог.

«Ага, — подумал Огнев, — спец по психам забыла спросить, кто перед ней сидит. Нормально они тут работают, совсем как в ментовке».

Психиатр наклонилась к Дмитрию, слегка покачиваясь. Огнев отклонился назад.

— Припадки были?

— У кого?

— У вас, разумеется.

— Нет, не было. Припадаю исключительно к плечу жены.

Психиатр вновь взяла листок.

— Вот тут написано, что вы учились на английском отделении, а занимаетесь патентами... Странно это.

— Кому как. Мне — не странно. Семью надо содержать, вот и работаю...

— А чем вы конкретно заняты?

— Я же сказал — патентоведением.

— В какой области?

— Патентоведение — это и есть отдельная область — Вам популярно объяснить?

— Можно конкретно, по существу... Тема работы?

«Ладно, получай фашист гранату», — подумал Огнев.

— Проблема гравитационных возмущений, — кратко ответил он.

Дмитрию стало интересно, чего же хочет психиатр — та явно ничего в физике не понимала и только умно кивала.

— Это общие слова — можно разъяснить?

— Конечно. — Огнев широко улыбнулся, внимательно глядя психиатру в глаза. Ему уже было ясно, что та за время своей работы переобщалась со своими пациентами и в любом собеседнике бессознательно ищет патологий. И обязательно находит. — Решив путем интегрирования от единицы до необходимой величины значение гравитационного вектора совокупности полей, неравной нулю, я хочу найти подход к ограничению в объеме электромагнитного поля и рассчитать границу конца взаимодействий, — любой физик умер бы на месте, услышав этот бред, — изменив константу структурирования поля, можно снизить энергетические потери с куба до квадрата расстояния по ослаблению, — физика отпели и поволокли на кладбище, — это поможет разработать усовершенствованный аккумулятор, — гроб забросали землей, — вот, собственно, и все.

— Здесь все понятно, — изрекла психиатр. Огнев еле сдержался. — А какие знания вы дополнительно получали?

— Я проштудировал литературу по высшей математике и аналоговому моделированию... Я хорошо шел в школе по точным наукам.

— Ясно. Вот видите, и не надо было злиться.

— Я не злюсь...

— Ну, я же вижу, — снисходительно сказала психиатр.

— Скажите, а вы с диссидентами не работали? — ошарашил вопросом Дмитрий. — Методы больно по фильмам знакомые...

Психиатр вновь закачалась из стороны в сторону. «Может, сказать ей, — подумал наглый “пациент”, — “Хорош качаться! В глазах рябит!” И вообще, я ненормальных боюсь...»

— Вы свободны...

— Минуточку, — сказала невропатолог, — завтра можете часикам к двенадцати подойти, психолог принимает, я карточку ей передам...

— А сегодня нельзя всех пройти?

— К сожалению, нет. Мы ведь бюджетники, в клиниках прием ведем. Следователя, когда выйдете, пригласите, пожалуйста...

Из кабинета Султанов появился минут через пятнадцать, злой на весь белый свет.

Дмитрий курил у входа в обществе какого-то громилы. Огнев познакомился с ним, попросив огоньку. Михаил приехал сюда с целью проверить свой интеллектуальный коэффициент и ждал прихода психолога. Узнав о беспределе следователя, Миша шумно возмутился и посоветовал «посадить того на пику». Дмитрий, в благодарность за столь ценный совет, дал Михаилу адрес магазина, где продают компьютерные лазерные диски с тестами по всем областям. У него самого была парочка. Радикальный Михаил старательно записал адрес, сообщил, что обязательно сегодня же купит и пройдет тестирование в офисе у какого-то своего знакомого молдаванина Гугуцэ.

— Очень странно, — многозначительно сказал Султанов, когда они шли с Огневым к воротам, — первый раз в моей практике такой случай, чтобы за один день не справились...

«Кого ты лечишь? — подумал Дмитрий. — Во дает, думает, мне о графике врачей ничего не известно... Точно у ментов с головой плохо...»

— А зачем вас вызывали после меня?

— Попросили вопрос переписать, — независимо ответил Султанов, — в соответствии с УПК...

«Молодец, ты еще вопрос грамотно поставить не можешь, — мысленно улыбнулся Дмитрий. — Совсем, видно, впопыхах готовились, придраться-то не к чему...»

— Не опаздывайте завтра. Меня не будет. Справитесь сами?

— Легко, — ответил Огнев.

«Меня не надо за ручку водить, это вы с Воробейчиком все парочкой. Как два педрилы... Ну-ну, посмотрим, чего дальше делать будете...»

* * *

Денис отправился в очередное подземное путешествие.

Результаты первого вдохновляли. Он взял с собой раскладной рюкзак, десяток крепких черных полиэтиленовых мешков и титановый гвоздодер, который дополнительно можно было использовать как дубинку. За день до этого он заволок в трубу еще четыре мощных фонаря и спрятал их в обнаруженном возле завала углублений Рыбаков внимательнейшим образом осмотрел обвалившееся перекрытие. То, что его не уберут в ближайшие годы, было видно сразу — для этого музей надо было ставить на капитальный ремонт. Единственное, что не понял Денис — почему в самом музее не обрушился кусок пола. На всякий случай он натянул поперек подвала веревку метрах в пяти от завала, чтоб даже случайно не приблизиться к нему — береженого Бог бережет. Он не поленился пройтись и в обратную сторону от входного люка и метрах в ста наткнулся на бетонную заглушку, запечатавшую трубу. Это и объясняло то, что в трубе даже крыс не было. После какой-то древней аварии этот участок перекрыли и забыли о нем. Температура здесь держалась почти постоянная — градусов семь-десять тепла. Не Ташкент, конечно, но работать можно. Видимо, поблизости проходили трубы с горячей водой, а естественный теплообмен регулировался участком, омываемым водой канала Грибоедова. Трубу не посещали как минимум лет двадцать, поживиться здесь было нечем, если не знать о ее направлении.

С обрезами, однако, Денис не расставался, а работая в подвале, набрасывал на ведущее в трубу отверстие квадрат очень плотного брезента. На поясе он закрепил патронташ с двадцатью патронами и чувствовал себя более или менее уверенно.

На этот раз он выбрал десяток ящиков, отволок их подальше от обвалившегося свода и вскрыл один за другим — сказывался свойственный ему педантизм. С четырьмя мощными фонарями, расставленными по углам, можно кино было снимать. В шести коробках обнаружились только истлевшая церковная одежда и судя по размерам, то ли шторы, то ли портьеры, два были набиты серебряной утварью. Предметов было много, штук сто, и весили они все вместе килограмм восемьдесят. Пришлось половину упаковать в рюкзак, остальные — распихать по трем мешкам и крепко стянуть горловины скотчем, чтоб не брякали. За сохранность Денис особо не волновался — еще не хватало каждую вещь тряпкой оборачивать, тогда год провозиться можно. Если что и поцарапается, не страшно, на ценах это отразится мало.

Два оставшихся ящика содержали десяток свернутых в трубку картин и толстенную папку с бумагами. Рыбаков тут же обмотал их скотчем, чтобы не развалились, и двинулся на выход. И то для одного раза это было многовато.

Рулоны и мешки привязали к багажнику на крыше, рюкзак сунули в салон. Ксения с Денисом напоминали дачников. Он, перемазанный, как трубочист, она в старенькой брезентовой курточке, древний «запор».

Подозревать эту занюханную семейку инженеров в хищении ценнейших предметов искусства было смешно. Ни один уважающий себя сотрудник ГАИ и не посмотрит в их сторону — таких остановишь и сразу услышишь сопливые сетования на задержки зарплаты и косноязычные просьбы отпустить. Ограничения скорости им все равно не нарушить — «запоры» быстро не ездят, не позволяют технические характеристики. Ну и пусть тарахтят по своим делам, вокруг вон сколько «сладеньких» на «мерсах», «вольво», «крайслерах». На выбор. Гаишники с трепетом относятся к престижу своей профессии, ронять собственное величие ради общения с водителями «инвалидок» не будут. Есть дела поважнее.

Как говаривал один чиновник из произведений Салтыкова-Щедрина: «Без взятки ни за какое дело не берись, руки не порть!»

На случай, если все-таки остановят и, ну совсем фантастика, обшмонают машину и обнаружат ценности, версия была готова — Ксения купила в двухстах километрах от города жуткую развалюху, и они вдвоем с Денисом как следует разворошили чердак. Повезло инженеришкам, купили курятник для своего незатейливого летнего отдыха и тут такое нашли! Не придраться, ясно сразу. А хозяин бывший, так тот к родичам куда-то под Псков подался, да и пил беспробудно последние полвека. У него если чего и спросить, так все равно не помнит.

* * *

Огнев зашел в канцелярию судмедэкспертизы и сообщил, что прибыл пообщаться с психологом. Его тут же отправили в нужный кабинет.

Психолог, тихая женщина в огромных роговых очках, усадила Дмитрия у стола и вручила список слов, к которым было необходимо нарисовать объясняющие картинки. Этот тест проходили в Герценовском институте, где на экзаменах по психологии у Огнева было «отлично». Предмет он любил, интересовался литературой и с удовольствием почитывал статьи об особенностях человеческого мышления. Он быстренько накалякал нечто в стиле Бидструпа, пока врач обсуждала по телефону какие-то финансовые проблемы.

— Ага, хорошо, — «докторица» наконец повесила трубку, — мы к этому вернемся позже... Пока просто побеседуем.

— Хорошо, Галина Ивановна.

— Откуда вы знаете мое имя? — Она подняла брови.

— У вас на халате вышито «Гэ-И». Самое распространенное сочетание имени и отчества, вероятность ошибки невелика. Чужой халат вы вряд ли наденете...

— Логично, — психолог сделала пометку на листе. — Вы в педагогическом учились?

— Да. Английское отделение.

— Хотели стать учителем?

— Вероятно, да.

— Почему «вероятно»?

— Я поступал сразу после школы, в этом возрасте выбор еще не совсем осознанный, больше романтический.

— Угу... А в каком возрасте, вы считаете, появляется осознанный?

— Лет в двадцать пять-двадцать семь, не раньше.

— Возможно. Что такое ассоциативный ряд, знаете?

— Естественно.

— Хорошо. Давайте попробуем продолжить пословицу...

— По ассоциации или лексически верно? — деловито поинтересовался Огнев.

Психолог запаузила.

— Ну... Как угодно, схожесть с оригиналом не обязательна...

— Это интереснее, чем просто долдонить поговорки.

— Вероятно. Что ж, начнем. Чем дальше в лес...

— ...Тем толще партизаны.

— Почему? — Такого психолог не ожидала.

— Далеко в лес противник не заходит, боится, вот партизанам делать нечего, они обленились, только спят и кушают, — подобные шуточки со словосочетаниями распространены в среде лингвистов и педагогов. Огнев не был исключением.

— Да, интересно... Попробуем это: баба с возу...

— ...Ну и славно! Девиз холостяков.

— Хорошо, — психологу, видимо, самой стало любопытно. — Кто к нам с мечом придет...

— Тот не знает о том, что изобретено огнестрельное оружие. Короче, ловить ему нечего, на границе пристрелят. А меч в музей сдадут.

— Так... Если гора не идет к Магомету?..

— ...То Магомет идет на фиг!

— Хорошо. — Психолог ощутила себя несколько неуютно. Ей уже давно не приходилось тестировать людей образованных и с развитым чувством юмора, она разучилась ставить нужные вопросы. Общение с малолетними любителями клея и алкоголиками не давало особого опыта, все одно и то же. — Попробуем цвета! Вот семь карточек. Назовите цвета в порядке убывания...

— По насыщенности?

— Нет, почему... По предпочтительности для вас... Карточки руками не трогайте.

— Замечательно. Галина Ивановна, хочу вас предупредить, что, когда мне говорят «назовите», я это так и воспринимаю. Если бы вы сказали «схватите», тогда другое дело... Синий, серый, черный, лиловый, красный.

— Ага, — психолог сделала пометку на листе. — Вот видите, у вас по тесту какая-то бесплодная активность прослеживается.

— Да-а? — Настала очередь Дмитрия удивляться. — Интересно, где этот тест так трактуется? — Ничего подобного в учебниках по психологии не было, цвета означают лишь принадлежность к определенному психологическому типу: синий — сангвиник, черный — флегматик, красный — холерик. — Вас, случаем, член-корреспондент Султанов не консультировал?

— Султанов — это ваш следователь? Я с ним беседовала, — растерялась психолог.

— Ну, тогда все ясно! Вы мне подробненько разъясните, что у нас с цветами...

— Вторым и третьим у вас идут серый и черный, — психолог многозначительно взглянула на Огнева.

— Ну и что?

— Это обозначает склонность к депрессиям.

— Да что вы говорите! Как интересно! Получается, если у нас правительство и Президент на черных машинах передвигаются — значит, они точно маньяки, с депрессивным психозом. Так? Тогда их в больничку.

— Нет, — психолог не знала, как повести себя, — так не нужно...

— А как?

— Это не наш с вами вопрос, — она взяла себя в руки. — Давайте поговорим о том, как вы учились. Легко было в школе?

— Достаточно.

— А в институте?

— Тоже легко.

— Тогда почему ушли?

— Неинтересно стало. Перспективу потерял, перестройка, инфляция. Сами знаете...

— Ага. Вы тест на интеллектуальный коэффициент когда-нибудь проходили?

— Да.

— Каков результат?

— Двести [99].

— Это очень много.

— Можете перепроверить.

— У нас времени нет, да и бланков соответствующих... В армии служили?

— Да.

— Вот здесь написано, что в спецназе...

— Ну и что?

— Не считаете время потерянным?

— Нет. Служил нормально, многое узнал... Полезное занятие...

— Ну, где и что, конечно, спрашивать не буду... — психолог переложила листы на столе и неожиданно подняла на Огнева глаза. — Много убивать приходилось?

«Ого! — насторожился Дмитрий. — Во тетка дает! Странные вопросики на этой медэкспертизе...»

— А с чего вы взяли, что я вообще кого-то убивал?

— Я общалась со многими людьми, прошедшими войну. Вы очень похожи... Поведением, манерой держаться, взглядом...

«Маладэц, да? — иронически подумал Огнев. — Мужские черты характера с манерами Терминатора путает! Вот баба несчастная, ей что, все слизняки попадаются? Или ушки Султанова торчат? Не успокоился, все рыщет... Воробейчик небось настропалил, верещал, что я терпилу прибить обещал. Не выйдет ничего у них, разговор тет-а-тет был, не докажут...»

— Что ж вы не отвечаете?

— Не имею желания обсуждать подобные темы. — Дмитрий откинулся на спинку стула и скучающе посмотрел на врача.

— Почему? Что-то случилось в армии?

«Опять двадцать пять, — разозлился Огнев. — Что они с армией-то прицепились? Все, схожу в ФСБ и стукану, это их дело, пусть со всей этой кодлой разбираются. Им сейчас делать нечего, вот и будут копать, хоть нервы им помотают...»

— У меня в армии были совершенно другие задачи. Это тема закрытая, обратитесь в Министерство обороны, как положено. А насчет убийств я вам вот что скажу — не убивал никого и делать этого не собираюсь...

— Хорошо, не будем об этом, — быстро согласилась психолог.

Глава 15

Вам смешно, а мне жениться...

Глюк стоял в очереди к окошечку сберегательной кассы и напряженно думал, шевеля бровями. Он собирался купить подарки многочисленным родственникам и повторял список, прикидывая, всем ли будут гостинцы. На счастье, родственники жили недалеко, если заскочить в универмаг, то до вечера можно справиться и с поездкой.

Очередь двигалась медленно, до кассы оставалось человек пятнадцать. Аркадий заявился сюда, чтобы оплатить квартирные счета — чаша сия не минует никого, кроме членов правительства и Госдумы. Все мы где-то живем и стоим регулярно в очередях, пытаясь за свои кровные получить взамен коммунальные услуга. Государство снисходительно берет деньги и регулярно радует нас отключением воды, света и тепла.

А по-другому как?

Если не демонстрировать населению, что все в этом мире относительно, оно забудет о неусыпных заботах родного Отечества и будет воспринимать комфорт как природное явление. А так — каждый житель помнит, что его судьба крепко сжата железной дланью могучих Газпрома, Водоканала, РАО ЕЭС и прочих богатырей.

Глюк доброжелательно оглядел сберкассу — чистенько, светло, уютно. В основном посетители были люди на возрасте, всего несколько молодых. Перед ним стоял нервный мужчина в длинном шерстяном пальто, кривил губы и всем своим видом демонстрировал раздражение от медлительности работников сберкассы. Старушки, повернувшись друг к другу, обсуждали, что и где каждая купила подешевле, и вяло ругали молодежь.

У окошечка возникла заминка.

Мужчина лет пятидесяти что-то втолковывал кассирше, та только отмахивалась. Глюк прошел вперед, чтобы узнать, в чем дело.

— Ну вы поймите, мне действительно нужно. У меня же на счету лежит...

— Гражданин, ну что вам непонятно? Нет наличных, такую сумму заранее заказывать надо!

— Когда? — тихо спросил мужчина. Он был бледен, рука на стойке заметно дрожала, другой он комкал носовой платок.

— Ну-у, — травленная перекисью блондинка брезгливо поморщилась, — за неделю, не меньше...

— Девушка, вы поймите, — голос мужчины дрожал, — у меня же жена умерла, мне на похороны надо...

— А я чем могу помочь? Надо вовремя заказывать!

У мужчины выступили желваки на лице.

— Что же мне делать? По закону пять дней осталось, мне надо место оплатить и услуги, — почти прошептал он.

— А чем вы раньше занимались? Надо было сразу прийти! Не задерживайте очередь, тут у всех проблемы!

Глюк насупился, осторожно отодвинул мужчину, у которого беззвучно шевелились губы, и наклонился к окошку.

— Слышь, коза, ты чо, не видишь? Горе у мужика. Чо, денег поганых жалко?

— А вы не вмешивайтесь! — визгливо заявила кассирша и перешла на «ты». — Не испугаешь! Видали мы таких крутых! Иди отсюда, пока наряд не вызвала, быстро тебя обломают!

— Ты чо, овца, не поняла? — мирно, как ему казалось, сказал Глюк. — У мужика на счету есть, выдай, чо положено! — Рука Аркадия опустилась на плечо собравшегося уйти мужчины. — Постой пока, разберемся...

— С такими защитничками он вообще ничего не получит! — безапелляционно бросила кассирша. — Пусть идет занимает!

— Действительно, что вы людей от работы отвлекаете! — вступил подошедший сосед Глюка по очереди. В руках он держал сотовый телефон. — У меня встреча деловая, а вы тут со своими дурацкими похоронами...

Договорить он не успел.

Удар Глюка переломил его пополам, при этом Аркадий отстранил мужчину себе за спину. В сберкассе воцарилась тишина. Глюк спокойно раздавил телефон, носком ботинка перевернул «бизнесмена» на спину и подтолкнул вдовца к выходу.

— Кто слово скажет, будет то же самое. Подожди меня на улице, мужик — Глюк посмотрел на застывшую кассиршу, потом на лежащего коммерсанта. Тот с ужасом вытаращился на верзилу.

— А тебя, козел, я хорошо запомнил... Если еще встречу где, убью, — констатировал браток и вышел из сберкассы.

У входа он наткнулся взглядом на фигуру мужчины, привалившегося к стене.

— Плохо? — участливо спросил Глюк. Слезы безостановочно катились по гладковыбритому лицу, мужчина и не пытался их остановить. — Не надо, брат, пошли к машине, хлебнешь...

Аркадий осторожно подвел мужчину к своему джипу и вытащил из бардачка флягу с коньяком.

— Прими, полегчает... Тебе сколько надо-то?

— Шесть миллионов, — еле слышно произнес мужчина.

— Обменять сможешь? — Глюк открыл бумажник. — У меня только бакинские. Русских нет, блин...

Мужчина непонимающе посмотрел на громилу. Аркадий осторожно потряс его за плечо.

— Брат, а брат! Ты в состоянии бабки обменять на русские?

Тот кивнул, все еще не соображая, что хочет этот здоровяк.

— Кошелек достань! — Мужчина, как робот, вытащил старенький кожаный бумажник и протянул Глюку — Ну вот, молодец... Я тебе кладу штуку двести, хватит... Ты токо в обменник иди, с рук не бери, кинут... Понял? И лопату [100] спрячь надежно... Ну вот, хорошо. Давай, брат, похоронами занимайся, не думай об уродах этих. Тебя куда подбросить?

— Не нужно, я рядом живу, — мужчина еще не осознал происшедшего. Глюк почувствовал себя неуютно, через несколько минут у его собеседника могла начаться истерика. Надо было сломать ситуацию, и Аркадий хлопнул мужчину по плечу.

— Извини, брат, дела, ехать надо срочно! — Глюк прыгнул за руль, вывернул на проезжую часть и глянул в зеркало заднего вида.

Мужчина остался на тротуаре, лицо его приобрело более осмысленное выражение, он протянул руку вслед машине. Аркадий перевел дух и вдавил педаль газа.

«Нормально, не пропадет мужик!» — удовлетворенно подумал он и вдруг ощутил что-то вроде соринки в глазу. То ли пыльно было в салоне, то ли...

Но надо было ехать за подарками.

Глюк передернул плечами и сосредоточился на дороге. Счета он оплатит в другой сберкассе, сюда больше не пойдет. Браток ублюдков очень не любил.

— Вот номер машины, — сидящему у стола коммерсанту подала листок бумаги старушка, незаметно вышедшая вслед за мужчиной и Глюком. Тот сунул листок в карман пальто. — А деньги?

— Обойдешься, стукачка старая! — прошипел «бизнесмен». — Как же я вас всех ненавижу! Поскорей бы вы все сдохли, старье.

Пострадавший от удара Глюка бизнесмен был человек трусливый, но мстительный. Получив бумажку с номером машины, он привлек «своего» мента и быстро получил установочные данные на Клюгенштейна Аркадия Валерьевича. Напрямую схлестываться с ним было опасно, поэтому, после долгих раздумий, обиженный коммерсант предложил купленному капитану милиции пять тысяч долларов за убийство Глюка, с обязательным условием, чтоб тот узнал перед смертью, за что получает пулю.

У капитана, увязшего по горло в «обслуживании» бизнесменов, особых возражений не было. Он получил аванс и достал пристрелянный браунинг образца 1910 года, изъятый им на квартире у грабителя и сохраняемый до лучших времен. Осталось выбрать подходящий момент и выполнить заказ... То, что это происходило впервые, капитана не пугало — начав с кажущихся невинными поручений коммерсантов, он не испытывал угрызений совести. Да и подозревать его никто не будет — спишут на бандитские разборки. Кому охота возиться, у всех дела свои есть в милиции — и дачу построить, и подарок любовнице купить, и на водочку денег каждый день надо, и начальству не забудь долю прислать.

А что до незнакомого «братка», цинично рассудил капитан, вел бы себя тихо, пожил бы подольше. А то, вишь, за какого-то там пенсионера вступается, благородного из себя корчит!

* * *

Вынесенное из подвала Казанского собора серебро оказалось штамповкой начала века, единственная ценность его была в количестве. Зато рулоны оказались эскизами Брюллова к оформлению Исаакиевского собора, а в папке находились две сотни архитектурных проектов Петербурга, подписанных министрами и императорами России. Все это, по мнению Рыбакова, помимо финансового, представляло узко-судебный интерес.

Сворачивать картины обратно было опасно, могла начать осыпаться краска. Судя по виду, их как свернули в конце прошлого века, так и не разворачивали до сего момента. Денис достал гвозди и аккуратно прибил их по углам к стене комнаты, благо они были деревянными. Эскизы были небольшими и уместились на одной стене.

— И что дальше? — спросила жена.

— На рамы поставить надо. Реек купим, я за день управлюсь...

— Опять к Юлику повезем?

— Наверное. Но позже, сначала все, что можно, вытащим. Если сдавать, я мыслю, так все сразу...

— И сколько, по твоим прикидкам, это может стоить?

— Ну, тыщ по тридцать за эскиз, не меньше... Серебро — просто металл, только один поднос проверить надо, с документами разберемся...

— Не засветимся?

— Не-а. В каталогах этих вещей нет. Видишь — дата, тысяча восемьсот пятидесятый, это как раз Брюллов собор расписывал. Он там простудился сильно и умер. А после его смерти никто и не вспомнил.

— Но ценность это чисто музейная, я так понимаю.

— Поэтому и надо Юлику отдать... Он своих купцов имеет, орать на всех углах не будут... Повесят у себя, и все... Им главное — обладание, коллекционеры вообще народ ненормальный. Я у одного такого был, старый знакомый еще папика моего. Смотрю, на стене картина — парусник на огромной волне, два на три метра, Айвазовский. Красотища, цвета светлые... Потом в каталог глянул — нет ничего подобного, точнее, никто не знает. Видимо, на заказ писал, он же плодовитый был ужасно, у него только известных работ более семи тысяч...

— Может, подделка?

— Нет. Мужик всю жизнь антиквариатом занимался, три раза сидел за это дело. Подлинник, точно.

— Ты не думаешь, что с картинами лучше к нему?

— Нельзя, с ним Кривулькина знакома...

— Ну и что?

— Если знакома, то и общаться могут иногда. Она ж липучая, как банный лист. Он может проговориться случайно, человек пожилой, так потом воплей не оберешься, я для Алины — как красная тряпка...

— Она не появлялась уже год или два...

— Для этой дуры это не срок. Она и через десять лет может что-нибудь вспомнить и начать истерики закатывать. Или когда бабки кончатся...

— Если так кирять, никаких денег не хватит. — Ксения не знала Кривулькину лично, но была наслышана и от Дениса, и от его знакомых. — Она, скорей всего, пропила уже все...

— Не знаю. Она ж, по объявке, радостям материнства предается. Ну и мужиков потихоньку обувает, денежек подсасывает. Работать-то не умеет. Ей бы в целительницы народные податься, там все, как она. Хорошо еще, у меня башки хватило ее с братвой не знакомить, а то бы со всеми перессорился... Да ну ее! У нас своих дел по горло. Мне еще завтра Ортопеда к знакомому своему вести, проверку мышления делать будем...

— Зачем ему?

— Хочет, очень просил. Видимо, желает убедиться, что голова ему не только для того, чтобы кушать, дана... Он уже раз съездил, так не дождался моего психолога. Мишель же у нас экстраверт [101], с мужиком каким-то там познакомился, тот ему программу компьютерную посоветовал, тест на интеллектуальный коэффициент. Вот Мишка в магазин за лазерным диском и помчался. К Гугуцэ прибежал, компьютер зарядили, себя проверили — ура! У одного сорок единиц, у другого сорок пять...

— А сколько надо?

— Ну сто, не меньше. Ниже семидесяти — это дебил. Они, скорей всего, что-то пропустили, поэтому и результат такой компьютер выдал... Точнее, бывший компьютер, — улыбнулся Денис:

— Почему бывший?

— А-а! Так они Горыныча решили проверить, у экрана посадили, сказали, что нажимать... Тест закончился — все, труба! Горыныч до десяти не дотянул! Так не бывает. Горынычу, если по результатам судить, должно быть годика два, даже в детский сад рано. Гугуцэ компьютер новый покупает. Данька ведь, как диагноз свой увидел, в них монитор бросил...

— Попал?

— Нет. Горыныч от ярости минут пять вообще говорить не мог... Сегодня они хотели Циолковского заманить. Интересно, он же у нас «вервольф»... [102]

— Почему?

— А кто ментов на помойке перекусал? Пушкин?

— А-а, понятно. Думают, оригинальный психологический тип. Наверное, это ты им посоветовал.

— Был грех... Они его в склонности к вампиризму подозревают. Теперь, пока всех не перепроверят, не успокоятся.

— Ну-ну, экспериментаторы. Может, им фирму открыть — «Ортопед и компаньоны, психологические исследования»?

— Надо посоветовать, дело прибыльное...

* * *

Султанов подъехал к председателю судмедэкспертной комиссии и пожаловался ему, что Огнев странно себя ведет последнее время — темнит, непонятно отвечает на вопросы. Профессор посмотрел результаты других врачей — вроде все в норме, и пообещал сам разобраться через неделю.

Следователь доложил Воробейчику, тот посоветовал ему узнать, в какое время профессор будет проводить обследование, и вызвать Огнева часа за три до этого — посидеть, помотать нервы.

* * *

Трое часов фирмы Фаберже из оставшихся четырех были подарены: одни — Ксанкиной маме, одни — Рыбакову-старшему, последние — Нефтянику на день рождения. Подарки вызвали шок, ибо одаряемые представляли их стоимость.

Толик получил миниатюрную копию часовни, украшенную изумительными агатами. Сей поступок Дениса и Ксении мог показаться странным, однако они здраво рассудили, что подарки родственникам так и так остаются в семье, а Толян был настоящим ценителем антиквариата, в его руках часы получат лучший уход, чем в любом музее. Денис и Ксения были напрочь лишены тяги к коллекционированию.

Толян подпрыгивал и суетился так, что чуть не свалился с подарком в руках с лестницы на своей даче, где отмечали этот знаменательный праздник. Собравшиеся братки в виде оценки только мычали, даже будучи трезвыми. Антон, тоже собиравший старину, цокал языком и рассматривал детали декора в огромную лупу.

Праздник удался на славу, хотя Толяна раза три пришлось выволакивать из гаража, куда он пытался под всякими дурацкими предлогами заманить Ксеню и подарить ей свой новый «БМВ». Успокоить именинника было сложно, он все стремился совершить, по его же собственным словам, «адекватный поступок». Наконец Ксения сказала, что ей не нравится черный цвет и «БМВ» как средство передвижения.

Это было ошибкой — нельзя было конкретизировать марку автомобиля.

Слова Ксении вызвали у Толяна прилив активности, он бросился к телефону, оторвал от ужина директора автосалона и чуть было не заставил его посреди ночи пригнать на дачу белый пятисотый «мерседес». Денис тем временем узнал у Антона, что единственного, чего нет у гостеприимного хозяина, так это джипов, и Ксения громко заявила, что ей по душе исключительно вездеходы. Толян начал ломать руки, лихорадочно пытаясь вспомнить, где в час ночи можно приобрести внедорожник, и напал на Стоматолога, прибывшего на новом «гранд-чероки». Стоматолог в принципе не возражал против дарения джипа, и крики «Кто щас может вызвать нотариуса?» огласили окрестности.

Оказалось, что могут все.

Пришлось Денису взять на себя ответственность, выпить с возбужденным новорожденным и пообещать, что в самом скором времени Ксения посетит его автомагазин.

Веселились до утра, взяв с Нефтяника обещание, что следующую годовщину отметят на его яхте.

Он с энтузиазмом встретил это предложение и развопился, что построит тридцатиметровый корвет. Антон выступил со встречным планом приобретения сорокаметровой посудины. Денис предложил не мелочиться и остановиться на полусотне метров и внес вариант названия — «Вольный Разборщик».

Гости одобрили гордое имя.

Будущий год обещал быть интересным и насыщенным, особенно для подшефных бизнесменов — яхты такого класса стоят от полумиллиона долларов и выше. Судя по настроению собравшихся, из барыг предполагалось создать нечто вроде конструкторского бюро, да еще и с самофинансированием.

* * *

— ...Не знаю, не знаю, Дмитрий Семенович, может, на стационар придется лечь, поподробнее провериться, — нарочито задумчиво тянул следователь.

— Да-а? — язвительно спросил Огнев. Они сидели в вестибюле перед кабинетом профессора, председателя комиссии. Кабинет был заперт. — И что так?

— Ну, это врачи скажут. Я же не могу дать квалифицированное заключение.

— Про мое письменное согласие не забыли? А если я его не дам?

— Кто вам про согласие сказал? — нервно пробубнил Султанов.

— Ну-у, не придуривайтесь, Иса Мухтарович, это вам не идет. Я УПК назубок знаю. Сейчас, вон, психов не могут в больничку пристроить, а вы обо мне рассуждаете. У вас-то самого справка есть, что вы нормальный?

— Мы каждые три года комиссию проходим, это в органах милиции обязательно...

— Интересно было бы посмотреть на эту вашу «комиссию», — ядовито заявил Огнев. — это ж тогда столько идиотов у вас работает? Небось все по блату делаете, начальник РУВД приезжает, хлоп списочек на стол, его не глядя и подписывают...

— Я в Высшей школе милиции проходил. На работе еще не пришлось... А комиссия у нас нормальная, зря вы так, мы же с оружием дело имеем.

— То-то и оно. Меня это больше всего беспокоит. У вас в органах, вы уж извините за прямоту, — серьезно сказал Огнев. Султанов кивнул, — как «пушку» выдадут, так человек превращается в какой-то придаток карающей машины. Люди-то в вас видят не стражей порядка, а неизвестно что — начиная от тупых погромщиков с автоматами и кончая взяточниками. Поэтому нормальных людей среди вас почти нет, я на собственном примере убедился.

— Мы защищаем общество от разгула преступности, — с пафосом выдохнул Султанов.

— Да ни от кого вы никого не защищаете! Опять иллюзии. С серьезными преступниками вы не связываетесь, а мелочь, если может откупиться, отпускаете.

— По-вашему, бандиты лучше?

— Они хоть обычных людей не трогают. Разбираются себе в своей среде, глушат друг друга, бабки зарабатывают — а мне какое дело? Я человек среднего достатка, мои дорожки с ними не пересекаются, в бизнес я не лезу, мне только уличные грабители да квартирные воры опасны. Но от них народ сам защищается, на милицию надежды нет. Ваши же патрули, вместо того чтобы службу нести, по коммерческим киоскам бегают, дань собирают да лиц «кавказской», никому не ведомой, национальности проверяют... Тоже приварок к зарплате. И людей по пути цепляют. Бандиты хоть по правилам играют, а вы — нет.

— Не все такие! — Султанов расправил узкие плечи.

— Не все, — согласился Огнев. — Вы себя имеете в виду? Ну и что вы один, даже если предположить, что вы честный, сделаете? Я по собственному делу вижу, что ничего. Не дадут... А если из общей обоймы выпадать будете, сожрут сразу. Так что не рассчитывайте, Иса Мухтарович, на уважение со стороны народа. К несчастью, у вас два пути только — или ментом стать обыкновенным, брать взятки, пить водку, делишки расследовать, как начальство прикажет, или уходить, пока на вас чего не повесили. Грустно...

— Не все так мрачно, как вы говорите... Вы просто изнутри не видите, а уже выводы свои делаете...

— Для того чтобы сделать выводы, не обязательно быть в системе. Существует аналоговый подход.

— Вы мне очень часто об этом говорите, вот и врачам сказали. А я, например, сомневаюсь в том, что ваши слова о каком-то подходе и аналоговом мышлении соответствуют действительности.

— Не мышлении, а моделировании. Это элементарно, достаточно в книжки поглядеть. Так что зря вы сомневаетесь... Хотя нет, сомневаться — ваша профессия. Но и у меня сомнения рождаются. Я как ответы из вашей прокуратуры почитаю, так оторопь берет... Сижу гадаю — а не с клиентами ли дурдома я в переписке состою? Заявление по одному вопросу подаю, а ответ — совсем про другое... Видать, прокурорских совсем в смысле психической адекватности слабо проверяют.

— Вы о своей адекватности лучше подумайте, — с усмешкой произнес Султанов.

— Ах, вы об этом? — улыбнулся Огнев. — Вы обо мне не волнуйтесь, лучше придумайте, как после всего этого опять на мои заявления отвечать будете. Со мной у вас выбора нет, все равно достану...

В дверях появилась монументальная фигура Ортопеда.

Миша огляделся и узрел Огнева.

— Димон! — радостно заорал он с порога. — Ты чо здесь опять делаешь? Курить идешь? Пошли, я тебя с пацанами познакомлю!

Султанов откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза. Огнев методично доставал его, а тут еще бандюган какой-то появился. Затея Воробейчика уже не казалась такой заманчивой. Следователя втягивали в непонятный сумбур с непредсказуемым исходом. Постепенно становилось очевидно, что Огнев — не тот человек, к которому милиционер успел привыкнуть за несколько месяцев предварительного следствия. Мягкость сменилась жесткостью, уважение — утонченным хамством, педантичность оказывалась целенаправленным издевательством. К несчастью, все молодые служители Фемиды, попадая в органы милиции, не избегают общей болезни — осознания в первую очередь своих прав вместо своих обязанностей... Если американские полицейские постоянно видят на бортах своих машин надпись «защищать и служить» и волей-неволей следуют этому принципу, то наш легавый лицезреет дикие аббревиатуры «ПМГ» и «ППС», которые расшифровываются как угодно: и «Помоги Мне, Господи!», и «Пугать, Мочить, Грабить», и «Пинать, Привозить, Сажать», и «Прикарманить, Подуплить, Свистнуть». Как у кого в голове сложится, так и действуют.

— Не выспались? — раздался ехидный голос Огнева. — Продолжим?

— Вы тут ждите, я схожу в отдел позвоню, вдруг что...

— Думаете, без вас не справятся?..

Султанов полчаса болтался по улице, убивал время, замерз и вернулся. Дмитрий захлопнул книгу и уставился на него.

— Ну что, в Багдаде все спокойно?

Султанов скрипнул зубами.

— Не ерничайте, Дмитрий Семенович.

— Да что вы волнуетесь?

— Я не волнуюсь. И вообще, советую о себе думать.

— С вами уже и поговорить нельзя. Сразу нервничаете... Вредно это.

Султанов сделал вид, что увлечен чтением бумаг в своей папочке. Огнев закинул ногу на ногу и вернулся к книге. Минут через пятнадцать его отвлек Ортопед, прибежавший со второго этажа с рулоном компьютерной распечатки. Дмитрий снова ушел с ним курить.

К трем появился раздраженный профессор. Султанов отыскал Огнева, отвлек его от содержательной беседы с тремя «братками», которые посмотрели на следователя с нескрываемой усмешкой, и проводил Дмитрия в кабинет. Там «испытуемого» усадили посередине комнаты в окружении шести врачей.

— Вот тут я читал результаты предварительной экспертизы, — резко начал профессор, — и мне многое непонятно.

— Почерк плохой? — осведомился Огнев. — Я могу помочь разобрать.

Профессор на секунду умолк.

Он не привык к тому, что его не боятся, он слишком долго чувствовал себя властителем судеб и считал свое положение незыблемым, а мнение — единственно правильным.

— Нет, — разозлился председатель комиссии, — тут вам не балаган! Мне в вас многое непонятно!

— Немудрено. Мы же первый раз видимся.

— Я так чувствую, не последний, — с угрозой заявил психиатр.

— На все воля Божья, — неожиданно ляпнул Огнев.

Профессор опять замолчал.

Он и так был раздражен с самого утра, а тут еще предстояло общаться с наглецом, которого прислал дурак-следователь. С первых же секунд разговора стало ясно, что «пациент» ни в грош не ставит ни комиссию, ни авторитет заведения.

— Мне непонятны некоторые моменты вашей жизни.

— Что конкретно?

— Например, ваша служба в армии, — профессор снял очки, одно из стекол в которых было треснуто, — в спецвойсках.

— Ну и что тут непонятного? Могу военный билет показать.

— Просто, судя по вашему внешнему виду, это маловероятно, — утвердительно заявил доктор.

— Интересно узнать почему? — нахально ухмыльнулся Огнев.

— Туда просто так не берут! — завелся профессор. — Там навыки определенные нужны! А вы что думаете? Сидит тут, усмехается! Просто с улицы в спецназ не попадают! Там строгий отбор! Физически крепкие, высокие, отлично стреляют. А вы! Да сразу видно, что у вас навыков никаких быть не может.

«Или провоцирует на ответную агрессию, или дурак», — подумал Огнев и поудобнее устроился на стуле.

— Туда берут людей, физически подготовленных. Не то что вы! — продолжал распаляться профессор. — Я же вижу, что вы в жизни никаким спортом не занимались! Наверное, троечку в школе по физкультуре имели! И то еле-еле.

«Точно дурака, — решил Огнев.

— Ну что вы нам на это скажете? — закончил возбужденный доктор.

— А почему вы решили, что спецназ — это банда кретинов с автоматами? Киношек пересмотрели? Осторожней надо быть, можно в глупое положение попасть...

— Может, вы нам объясните?

— Пожалуйста. Спецвойска — это армейские подразделения, выполняющие специфические задачи, вот и все. Задачи могут быть всякие разные, диверсионная деятельность — это крайность. Существуют подразделения связи, пеленгации, специальные автомобильные части и многое другое.

— Но вы имели в виду именно это! — выкрикнул врач.

— Я ничего не имел в виду. Я с вашими коллегами об этом не беседовал. И не кричите так, уши закладывает.

— Вы психологу сказали!

— Что именно? — Огнев посмотрел на докторшу.

— Ну, — стушевалась психолог, — что вы подробности, службы обсуждать не будете... Я сделала вывод, надо было конкретнее...

— А вы меня вообще конкретно не спрашивали. Ведь так?

— Я и не обязана, — пролепетала психолог, — могли бы сами...

— А откуда я знаю, что вас интересует? Кто здесь врач? Я, что ли?

Профессор непонимающе посмотрел на коллег и снова возопил:

— Нас не интересует номер вашей части! Я сам прекрасно знаю, что к чему! Что вы там про подписку о неразглашении говорили? Я уверен, что никакой информацией вы обладать не можете! Вы обязаны сказать, чем занимались в армии, а не вводить всех в заблуждение!

«Да ты, батенька, псих», — подумал Огнев. Кроме психолога и странноватой женщины-психиатра, с которой Дмитрий уже сталкивался, остальные врачи с недоумением смотрели на профессора, не понимая, чего он прицепился к явно нормальному человеку.

— Так что именно вас интересует?

— Чем вы в армии занимались?

— Служил.

— Это мне и так ясно! Не тяните!

«Надо отвечать, не отстанет», — мысленно прикинул Огнев.

— Был переводчиком.

— С какого языка?

— С голландского, — бухнул Дмитрий.

— Так бы сразу и сказали, — заныла психолог.

— А вы не спрашивали, — отреагировал пациент.

— Хорошо, — сказал профессор, — и что вы переводили?

— А вот об этом вы лучше в Министерстве обороны поинтересуйтесь.

— Вы не такая большая шишка, чтоб мы еще проверяли! — заголосил профессор. — Тоже мне, спецназ! Развели тут тайн! Почему в протоколах ничего нет? Я вас спрашиваю!

— А мне откуда знать? Я протоколов не пищу, претензии не ко мне.

— Его и не спрашивали, — вмешалась невропатолог, — в документах ничего нет, я дело просмотрела. Он тут ни при чем...

Профессор сбился с мысли и повернулся к психологу.

— А вы почему не выяснили?

— Мне никто этой задачи не ставил, у следователя совершенно другие вопросы... Потом он сам вопросы поставил...

— Какие еще вопросы? — небрежно бросил председательствующий. — Тут он отвечать обязан, а не мы!

— В соответствии с правами свидетеля, — встрял Огнев.

— Так то свидетель, — скривился глава комиссии. — Вы тут при чем?

— Он свидетель, — невропатолог подала листок.

— Как свидетель? — удивился профессор. Огнев понял, что врач даже не удосужился посмотреть его документы.

— Так... Действительно, — профессор почесал затылок, но быстро вернулся в прежнее состояние. — А вы что, так хорошо УПК знаете?

— Достаточно.

— А откуда это граждане все выясняют?

— Из книжек, — язвительно сказал Огнев. — Читать в школе учат.

— Не юродствуйте! У вас что, УПК дома лежит?

— А как же! Настольный бук, можно сказать.

— И вы читали... — съехидничал профессор.

— Естественно.

— У вас что, юридическое образование есть?

— Нет...

— Ну вот, — председатель гордо оглядел собравшихся.

— Что — «вот»? Прочитать любой может, для этого особого образования не надо.

— Практика и теория — разные вещи, — напыжился врач. — Не по книжкам знать надо...

— Ага, здорово. Значит, в УПК чушь написана?

— Вы еще слишком молоды, чтоб об этом судить!

— Это дело наживное. Хуже, если в зрелом возрасте ума не прибавляется...

— УПК — книга для людей с высшим образованием, — профессор не услышал последнюю реплику, — а у вас — незаконченное, отсюда все беды, — подобное более чем странное изречение заставило всех переглянуться. — Надо знать, как вопросы ставить! Вот, кстати, откуда у вас вопрос о вашем логическом восприятии?

— А мне следователь регулярно заявляет, что в заявлениях логики не видит. Хотелось бы получить мнение компетентных специалистов. Может, я в чем ошибаюсь, прислушался бы...

— Логично, — кивнул профессор. «Естественно, — подумал Дмитрий. — А ты как думал?»

— Хорошо, это мы отразим в заключении. А что вы вообще от следствия хотите?

— Для начала — ответов на мои заявления.

— Но вам не могли не отвечать!

— Посмотрите в деле, оно перед вами.

Профессор открыл папку и начал перелистывать страницы. Снова вмешалась невропатолог:

— Там действительно нет ни одного ответа, я проверяла...

Профессор почесал бровь.

— А сколько там заявлений?

— Около тридцати.

— Так, — председатель комиссии разозлился на придурка-следователя, спихнувшего на них разбирательство по своим же огрехам и не предупредившего заранее о том, что сам же и является причиной недовольства «пациента». Сразу становилась понятна суть претензий Огнева. Однако и его наглость должна быть наказана, решил профессор.

— Нужно было добиваться ответов!

— Как? Паяльник в зад прокурору вставить? Посодют за такое.

— Но почему вы настаиваете на продолжении следствия? — вмешалась странноватая женщина-психиатр. — Вы невиновны, обратитесь в суд...

— Ага, еще что посоветуете? Я три года ждать не собираюсь. В Выборгском районе наколбасили, вот пусть сами и разбираются.

— Это логично, — снова сказал профессор.

— Но все-таки, — не унималась психиатр, — вы думаете, только у вас неприятности? Пусть лучше преступников ловят настоящих, чего это вы их отвлекаете?

Все присутствующие посмотрели на говорившую. В глазах Огнева сквозило раздражение, у всех прочих — размышления о диагнозе.

— Мне абсолютно наплевать, ловят они кого-то или нет. Меня мое дело интересует...

— Хорошо. Объясните вот эти странности, — психиатр помахала листочком, — вот вы на переводчика учились, а занимаетесь какими-то патентами и изобретениями.

— Да, кстати, — обрадовался поникший было профессор.

— Все очень просто. Я увидел, что переводчик — это уже неперспективно, и переключился на другую работу...

— Почему это? — перебил профессор. — Вон телевизор смотришь, так все с переводчиками ездят!

— Я не синхронист, нас этому не учили.

— А-а! — с умным видом изрек председательствующий. — Да, для этого требуется талант.

— Видимо, у меня его нет, — согласился Огнев. Спорить с безумным психиатром было скучно, даже скучнее, чем доводить Султанова, хотя и со следователем интеллектуальное развлечение находилось на уровне перетягивания каната, — я решил выбрать что-нибудь более экономически выгодное. Технические изобретения, по крайней мере, приносят доход.

— Абсолютно верно, — безапелляционно заявил профессор. — Вот, товарищ объяснил, нет у него таланта переводчика, он выбрал другую форму заработка. Патенты — дело перспективное.

Мирный исход не удовлетворил женщину-психиатра.

— А что это вы говорили о гравитации? Как это вы в этом разбираетесь?

— Да, поясните, — председатель откинулся на спинку стула. — Гравитацией занимаются узкие специалисты в этой области, я многих гравитологов знаю.

«Вот это да! — Огнев чуть не упал от удивления. — Ну, профессор, ну, выдал! Весь мир не знает, откуда вообще гравитация берется, а он уже область науки организовал, и словечко-то какое — гравитология! Вот это индюк!»

— Я когда в институте работал, закрытом, — вальяжно пояснил профессор, — видел многих физиков — гравитационщиков, очень сложная область знаний...

«А институт, видимо, был закрытый, потому что там главным физиком был именно ты, — подумал Дмитрий, — в одной палате с Наполеоном проблемы ломал».

— Ну так что вы скажете? Опять выкручиваться будете?

— Профессор, вот мне интересно, а стеклышко у вас в очках случаем не в результате таких вопросиков треснуло? Неаккуратно как-то...

— Это не ваше дело! — вскипел профессор. — На вопросы отвечайте!

— Слишком долго отвечать. Может, что попроще?

— Здесь мы решаем!

— А вы в курсе, что я могу встать и уйти, и ничегошеньки вы сделать не сможете?

— В курсе, — злобно вякнул председатель.

— Ну вот и хорошо. Вы только возьмите на полтона ниже. Извините, что замечание делаю, но я уже чуть не оглох. И побеседуем...

Глава 16

Маникюр — медикам, педикюр — педикам!

Новый год Денис и Ксения справили вдвоем. Праздник, по их мнению, был семейный.

Братаны, начавшие с католического Рождества и не собиравшиеся успокаиваться до Старого Нового года, регулярно мелькали в репортажах о происшествиях, именуемые «группой неизвестных хулиганов».

То Гоблин со Стоматологом руками столкнули гаишный «форд» в Мойку, то Ортопед с Садистом обклеили полгорода цветными плакатами «Их разыскивает милиция» с фотографиями руководства ГУВД, обозвав их «бандой, совершающей развратные действия с хомячками» и дав контактный телефон полиции нравов, то, заранее оплатив заказ, прислали в здание питерского РУБОПа десяток дворников из фирмы по уборке помещений, указав в заявке буквально — «из-за сильной замусоренности особнячка». Часть коллектива, во главе с Циолковским и Глюком, отдыхала от трудов праведных на Кипре, откуда тоже поползли слухи о погромах, причем опять связанных с местной полицией. Видимо, юморные наклонности особенно обострялись в праздники.

Денис считал эти шутки безобидными, правоохранительные органы — наоборот. Милиции вряд ли понравились бы рекомендации Рыбакова по «низведению градомучителей», заимствованные из книг по сравнительной психологии. К счастью, по этому вопросу они не дискутировали, как и по всем остальным.

Некоторые идейки были уже воплощены в жизнь неугомонным Ортопедом со товарищи, некоторые ждали своего часа. Почему объектами новогодних шуток были выбраны доблестные российские менты, никто не мог дать вразумительного ответа.

За время предновогодней суеты Ковалевский нажил несколько тысяч долларов, «обув» [103] доверчивых Дедов Морозов. Те отработали положенное время, солидно поистратились на экипировку и остались ни с чем — хитроумный бизнесмен денег не заплатил.

Лоханувшиеся «Дедки» и «Санта-Клаусы» потолпились перед конторой, развели руками и разъехались по домам. В недалеком будущем их ждали многочисленные встречи с такими, как Ковалевский.

Следователь Яичко очнулся только к пятому января.

С конца года он был абсолютно невменяем. Квартира была пуста, на Новый год жена с детьми и собакой уехали на дачу к друзьям, где ждали и главу семейства. Однако последний стакан водочки, поднесенный заботливым Скрипочкой на «отвальной» в РУВД, оказал роковое воздействие на организм следователя и зомбировал его на неделю. Единственными подвигами Яичко за прошедшие семь дней были вылазки к метро, где он отнимал, угрожая ксивой и стволом, заветные бутылочки у торговок.

Возмущенные бабки пробовали подсовывать ему посуду с разной отравой, но старлея всякий раз очень удачно грабили бомжи, давно заприметившие неуправляемое тело, и отрава не попадала по назначению. К моменту прояснения сознания Яичко так сдал, что даже стакан воды действовал на него как пол-литра без закуски.

Виталик Жордания нарушил обет трезвости по причине очень удачной торговой сделки, упился «в мясо» и «отдыхал» практически в коме вплоть до православного Рождества.

Денис, позвонивший с поздравлениями, назвал его состояние «полным маразмом» [104], вложив в определение двойной смысл. Жорик слабо шелестел в трубку, теряя сознание раз в две минуты, будто говорил с того света. Рыбаков решил презентовать ему искусственную почку, а заодно и дублера на предмет выпить.

Подстерегавший Глюка «киллер» устал следить за пустующей квартирой и решил сделать перерыв, вернувшись к своим служебным обязанностям. Коммерсанта он предупредил, что «объект» уехал на пару месяцев, как вернется — так и заказ будет выполнен. «Бизнесмен» оплатил потраченное время, но предупредил, что месть должна быть неминуема. От шальных денег у барыги регулярно «клинило крышу», и он воображал себя всемогущим.

Наступление Нового года Адольф отметил грандиозной дракой с тремя доберманами одновременно, которых полупьяный хозяин спустил с поводков, дабы «круто выступить» перед такими же полупьяными девицами. Пока питбуль разбирался со сворой, подошедший Юрий Иваныч засадил в глаз владельцу доберманов.

Абрамович позвонил Александру Николаевичу, поздравил с «прошедшим» и пожаловался на бедный новогодний стол. Рыбаков-старший намек не понял, ибо находился в приподнятом настроении от дегустации собственноручно изготовленного коньяка.

Установка занимала полкабинета и была воплощением передовой технической мысли. Это даже нельзя было назвать самогоноварением, так как принцип разгона смеси в форсунках почти до звуковой скорости больше отвечал требованиям ракетостроения. Прибор был универсален, Александр Николаевич хотел освоить выпуск и бренди, и виски, и ликеров. Единственное, в чем он сомневался, — хватит ли ему здоровья для потребления выходящего продукта — производительность установки была сто литров в сутки. Но потом он здраво рассудил, что давно хотел перестроить дачу, а деревенские умельцы предпочитают жидкую валюту всем прочим.

Огнев со своей женой Ларисой и детьми отдохнули две недели за городом. Дмитрий славно поработал, исписал гору бумаги и почтой отправил два десятка заявлений в прокуратуры и милицию, чтобы и после Нового года жизнь им медом не казалась. Пущай почитают да головенки свои миниатюрные почешут.

За месяц, вплоть до середины января, Денис скрупулезно погромил все ящики в подвале и забил квартиру в Петроградском районе всякой всячиной. В основном это были серебряные предметы церковного обихода, общий вес больше тонны, полсотни икон шестнадцатого-семнадцатого веков и штук сорок картин, почти все неизвестных художников. Однако выделялись два полотна эпохи Возрождения и пять эскизов Молдавского.

Еще Рыбаков разжился двумя сотнями книг и тысячей старинных документов, которые сразу перевез к теще и расставил вразброс в ее библиотеке. В общей сложности картины, иконы и серебро тянули почти на миллион долларов... Или лет на пятнадцать, смотря, кто оценивать будет — истинный знаток прекрасного или недружелюбный прокурор.

Все картины были натянуты на рамы, стояли в несколько рядов у стены вместе с иконами, серебро уместилось на стеллажах.

Оставалось сбагрить все это в одни руки. Денис сделал десяток фотографий «поляроидом», составил список и подъехал к Юлию Николаевичу, объяснив, что один из родственников, старый и больной человек, собрался за границу и хотел бы продать свое скромное имущество солидному гешефтмахеру [105]. Юлий собрался и поехал на адрес вместе с Денисом.

Он не удивился нежилому виду квартиры — в определенных кругах лишних вопросов не задают. То, что в одной из комнат с закрытой дверью был кто-то явно «не пустой» [106], подразумевалось само собой. На самом деле, в комнате сидела Ксения с восьмизарядным помповым «моссбергом» двенадцатого калибра, абсолютно официальным оружием, зарегистрированным в милиции. На подобные операции брать «левые» стволы глупо. Денис знал Юлика лет десять, но свято придерживался принципа — «лучше быть живым перестраховщиком, чем мертвым храбрецом». Это стоит учесть любому, кто занят своим делом.

Антиквар проверил полотна, внимательно осмотрел иконы, наугад взвесил в руке несколько серебряных вещей и прикинул общий объем.

— Восемьсот за все, — подвел он итог. — Как лучше?

— Наверное налом, — пожал плечами Денис. — Я не обговаривал...

— Канал переброски есть?

— Его проблемы.

— Хорошо, — Юлий открыл дипломат и вынул восемь обтянутых целлофаном блоков — на дне осталось два.

Денис несколько обалдел.

— Ты что, лимон с собой возишь? А охрана?

— Зачем? Вот справка из Сбербанка, не придраться. А потом, только ты мог о сделке знать, а о том, что у меня деньги с собой — и не подозревал. Абсолютно безопасно...

— Логично, все просчитано, — согласился Денис, — как-нибудь воспользоваться надо. А я и не подумал, все прикидывал, как за деньгами ехать. Нас здесь через две минуты не будет. До вечера управишься с вывозом?

— Сейчас позвоню, часа за три-четыре управлюсь. Фургон нужен.

— Лады. Держи ключ, дверь сам запрешь, я завтра-послезавтра к тебе подскочу, заберу.

Юлий кивнул, отошел к окну и достал телефон.

Денис, не распечатывая, забросил деньги в сумку — проверять нужды не было, на таких суммах между знакомыми фальшивки не подсовывали — никто даже разбираться не будет, в случае обмана прикончат без предупреждения.

Антиквар отвернулся и стал отдавать распоряжения своему компаньону, находящемуся в магазине. По неписаным правилам, видеть тех, кто находится еще в квартире, было не положено. Равно как и охранникам лицезреть покупателя. И ключ отдается совершенно спокойно — никому в голову не придет ни дубликат сделать, ни в какую-нибудь другую комнату, кроме оговоренной, сунуться. Все реально понимали, что Денис не сам по себе, за ним коллектив стоит и данные клиента известны, да и прикрывающие — не невинные мальчики из церковного хора, там такие суммы не в ходу, по мелочи в орлянку играют, когда поп отвернется.

Рыбаков с женой спокойно захлопнули за собой дверь и вышли через чердак в другую парадную. Они всегда, выбирая квартиру, предусматривали пути отхода — тоже немалое преимущество. «Moccберг» бросили под старую ветошь в багажнике «Запорожца». Восемьсот тысяч долларов благополучно доехали до гаража и улеглись под крышу на дощатом настиле рядом с покрышкой, удочками и другим хламом.

* * *

— ...Секты надо запретить, а всех руководителей уничтожить физически! — провозгласил Ортопед.

— И как ты себе это представляешь? — заинтересовался Денис, почесывая Адольфа за ухом.

— Ну, блин, законы же собираются принять... Братва — только за! Сами давить поможем!

— В нашей стране законы не работают. Не катит.

— Даже если бы работали, — присутствующий Юрий Иваныч поставил чашку и взял сигарету, — у них денег до задницы, чиновникам заплатят, те и разрешат опять сектантство.

— Во-во! — согласился Денис. — А что ты опять на них окрысился?

— Да, блин, теперь у Игоряна какие-то вопросы по издательству. Там контракт заключили, книги их религиозные напечатали, а денег нет.

— Я с Игоряшей на следующей неделе перетрещу, подумаем...

— Неплохо бы... Может, их на психокодировании поймать?

— Это ты при посещении психолога узнал? Бред это, нет никакого психокодирования. Да, кстати, а результат тестов какой, я забыл спросить?

— А, это, — Ортопед оживился, — у меня сто двадцать пять, у Гугуцэ — сто шестьдесят. Вот, правда, у Горыныча поменьше — сто двадцать.

— Ну, Данька, наверное, уставший был, — успокоил Денис.

— Может быть. С разводки приехал... Остальные тоже в норме.

— Видишь, как славно. Я всегда говорил, что эти все анекдоты про вас — чушь собачья.

— А ты проверялся?

— Давно, в институте еще... Тоже в пределах разумного.

— А-а, — Ортопед вновь вернулся к сектантам, — но эти вроде гипнотизируют, поэтому им бабки тащат.

— Человека невозможно загипнотизировать, если он сам на это не согласится. Биология у нас такая. Получается, что все эти якобы обманутые сами на это и пошли.

— А йоги? — вмешался Юра.

— У йогов гипноз вообще под запретом. У настоящих, не у шарлатанов, что в цирке выступают...

— А чо, они в натуре, как Копперфилд, летают? — неожиданно спросил Ортопед. Денис замахал руками.

— Давидик как все фокусники летает. Ничего особенного. У йогов другое. По канонам ихним, на одной из ступеней они получают возможность левитации. Не знаю, что они в виду имеют... Может, это такое состояние духа особенное, нам все равно никто не объяснит. Но точно известно, что они как раз борются с этой самой левитацией, без победы над ней на следующую ступень не перейдешь. Выбор такой — либо поборол эту возможность и топаешь дальше, как все, либо — летаешь, но дурак дураком.

— Ну, Копперфилд, я читал, на магнитах летает, — сказал Иваныч.

— Ага, щас тебе! — поморщился Денис. — Нет там никаких магнитов. Если электромагнитное поле такой мощности создать, то летать уже будет труп Копперфилда. Кровь-то у нас что? Правильно, проводник электричества. Угробишь его на раз! Мне кассету с его выступлениями привез из Штатов приятель один, еще году в девяностом. У нас о Давиде тогда и не слышали. Я тоже поначалу офонарел. К папику прибежал, показал... Тот меня на смех поднял. Он-то химию и физику лучше нас, вместе взятых, знает.

Ортопед важно закивал.

Он пару раз общался с Рыбаковым-старшим, и тот произвел на него неизгладимое впечатление. Ученых Михаил сильно уважал.

— Ну вот, мне папахен и объяснил — бред это все про свободный полет... Лавсановые пленки натянули, вот он и скользит по ним. Если лавсан в сильном магнитном поле отлить, то молекулы выстраиваются в ряд и поверхность становится прозрачной. Вот тебе и невидимость. Свет поляризованный поставили, он и «летает» только по определенным траекториям, там компьютер за всем этим следит. Скучно, задачка-то элементарной оказалась...

— А твой отец, чо, может все фокусы объяснить?

— Наверное. Я как-то охладел после того разговора, дальше не выяснял. Хочешь, выбери время, пообщайся.

— Но все таки, — не унимался Юра, — а если он действительно способ антигравитации нашел? Не может такого быть?

— Не-а! Тогда бы он не на сцене летал, а в подземных лабораториях той страны, какая его выкрасть бы успела... Небось на первом выступлении в зале одни сотрудники разведки сидели, с аппаратурой соответствующей. Ну, посмотрели, посмеялись, и все. Пусть народ дурит, интереса для спецслужб он не представляет.

— А с исчезновением статуи Свободы? — вспомнил Ортопед.

— Ну, Майкл, ты дал! Какое, к черту, исчезновение... Экран поставили перед толпой идиотов, и все. Камер напихали, чтоб перспективу за самой статуей дать, и лазерный проектор установили. Там, когда занавес падает, остается плоский экран, как в кино, на него в реальном времени и передавали изображение. А статуя как стояла, так и стоит — Из моих знакомых в эти копперфилдовские чудеса только моя любовница Кривулькина верила, да и то потому, что идиотка. Стакан принимала и со своим безумным братцем в телевизор вперивалась. Ну, и мамулька их туда же... Что говорить, мымринские [107] хомо сапиенсы, чего с них взять...

— Не поминай к ночи, — сказал Ортопед, много слышавший про Алину.

— Да, о драконах — ни слова, — Денис постучал по столу. — А что касается Копперфилда, техника у него никакого отношения к настоящим фокусам не имеет... Наши, русские, гораздо интереснее работают, ловкость рук — вот это да! А все примочки Давидика — это труд инженеров, его, как пацана симпатичного, взяли и раскрутили. Таких фокусников начинающих — пруд пруди, в любом городе во всех шоу работают. Его в жизни слушать никто не будет, он только на сцене чего-то стоит, танцульками занимается. Считай, он типа рекламного мальчика, труд инженеров демонстрирует. Если оборзеет, его и заменят. Вот тебе и весь Копперфилд, пешка.

— А вообще, чисто теоретически, человек летать может? — Иваныч прислонился к подоконнику.

— Теоретически — да. Если с точки зрения приложения силы, то по физическим законам киловатт в секунду нужен. Человек столько развивает, когда по лестнице поднимается, это общеизвестно. В принципе, очень немного... Тут только главный вопрос в другом: где точка приложения силы, куда направлять вектор. Если это определить, летать в школе учить будут. Теоретически ничего невозможного здесь нет, как и в любой другой области знаний, в общем. Но на практике пока не выходит.

— А может, уже придумали, токо никому не говорят, — предположил Ортопед.

— Вполне. Если с экономической точки зрения взглянуть, так это же дикие убытки для фирм, которые транспорт производят, лифты, топливо, покрышки автомобильные, да и все прочее... Потери в триллионы долларов. Я б за жизнь такого изобретателя гроша ломаного не дал, замочат в секунду...

— А если прибор изобрести? — спросил Юра.

— Да на исследования фундаментальные никто денег не даст. Дорого очень, и результат непредсказуем...

— Мы бы с пацанами дали, — решил Ортопед.

— У вас столько нет и не будет никогда.

— Почему это? — обиделся мускулистый борец за технический прогресс.

— Нужно, Мишель, несколько сотен миллиардов долларов, тысяча ученых и лет пять-десять работы. Вот при таком подходе можно фактически любую проблему решить. Хотя получиться может, что результат с исходной задачей не совпадает. Будут, к примеру, искать способ антигравитации, а откроют телепортацию или метод продления жизни раза в два. Что, в общем, ничем не хуже, может, и покруче будет. Такие исследования непредсказуемы вообще, широкомасштабные прорывы в науке случайно происходят. Только вот лавэ столько никто не отгрузит, я уж не говорю о свободе исследований... Это только государству под силу, но ни в одной стране денег свободных в таком объеме быть не может. Тупик получается...

Ортопед поскреб подбородок.

Он, как любой уважающий себя «браток», считал, что безвыходных ситуаций не бывает. На реальные дела он никогда денег не жалел, что оправдывалось в полной мере. Ситуация с научными изысканиями разбередила его нежную душу.

— А чо, в правительстве ваще не шарят [108]?

— А ты как думал? У них задачи другие — у кого карман набить, у кого — перед начальством прогнуться... Они ж все только о карьере и думают, да про дачи свои дурацкие — у кого больше. Остальное их не интересует, наука в том числе.

— Хорошо, ты мне объясни, а чо в правительстве ваше делается? Я как телик включу, все лабуду какую-то гонят. Последнее время про борьбу с преступностью орут...

— Ну, орут. А тебе-то что?

— Дык интересно. Если они, блин, такие все справедливые, чего они ментам денег не дают?

— Ну-у, это вопрос двоякий. Для начала, сильные спецслужбы для них самих опасны. Помнишь, когда вопрос о декларациях депутатов обсуждался, сколько воплей было? А Госдума, по сравнению с членами правительства, — вшивота подзаборная, нищие, можно сказать. А и то не захотели доходы декларировать. А у чиновников такие бабки крутятся, что нам и не снилось... Ну, а второе, кстати, и с первой частью очень даже взаимосвязано — а откуда взять эти самые деньги? Бюджет не резиновый. Вот ты сам подсчитай. Пока налоги соберут, а это единственный путь наполнения казны, половину уже по карманам распихают... Как распределят обратно — опять процентов пятьдесят украдут. Вот и выходит, что мы на четверть реальных бабок живем. Страна богатейшая, нам и этой доли хватает, чтоб не загнуться... А про борьбу с преступностью еще долго орать будут. У них стратегии нет, булавочные уколы одни. Решение-то элементарное, по двум пунктам: первое — новый закон о милиции издать, да не тот, где они ни за что отвечать не будут и все права у них, а как бы наоборот — да, права, зато жесткие, чтоб людьми себя чувствовали, но если мент преступление совершил или соучастие у него, все — срок, без поблажек, причем в два-три раза больше, чем за аналогичное у обычных людей. И без амнистии. Второе — деньги начать нормальные платить, ну, по сегодняшним ценам, штуку баксов в месяц — и все, процентов девяносто уже не купить будет. А десять, которые купленные, погоды не сделают, их свои раздавят. Только ты, Мишель, этого не бойся, все равно этого не будет, все чиновники в криминале завязаны, не выгодно им это... Ты мне лучше вот что скажи — если бы государство налог жесткий установило, ну, процентов тридцать, со всех видов доходов и больше ни копейки не брало, тебе лично чем выгоднее было бы заниматься — барыг пинать или свой бизнес делать?

— А кто охранять будет?

— Например, менты. Причем ты сам как хочешь с охраной договаривайся. Все по закону. Треть в казну отдал, остальное — твое, без базара, никто ни цента сверху не попросит. Если нарушишь — ну, тут извини, пожалуйста, — за решетку. Но при этом — и пенсии старикам вовремя, и улицы чистые. А?

— Наверное, свое дело бы открыл... И пацаны бы, кто спортзал, кто магазин... Чо под статьей ходить? Но тут вопросец возникает — а чо с чиновниками делать? Они ж взятки, как пылесосы, требуют...

— Вот и я о том же! Но ты не забывай, с чего мы начали. В предполагаемой модели общества менты-то не купленные! Они быстро всю эту шушеру выведут. Вот из-за этого нормальных законов и не будет, чиновники сами себе могилу рыть не будут.

— Да, верно, — Ортопед задумчиво взял бутерброд и протянул его Адольфу. Тот аккуратно утащил презент в угол. — Может, ты и прав... А ты, Юр, чо бы делал?

— Ресторан бы открыл, русскую кухню, у меня, знаешь, сколько рецептов! И вкусно, и недорого.

— Ну вот, Мишель, видишь, как получается — кто спортзал, кто магазин, кто ресторан. Я бы тоже что-нибудь придумал, книжки, может, писать бы стал. А чиновникам в таком гипотетическом государстве что делать? Они же работать не умеют, только взятки берут. И передохли бы от голода... Смотри, сейчас как только закон какой более или менее нормальный принимают, они уже лезут с поправками, инструкциями. Им лазейку себе оставить надо, иначе все, кранты, кончится их власть... Оборзели уже вконец, то-то их замачивать все чаще стали. И, заметь, никто уже не удивляется! Будто так и надо...

— А по-другому с ними не сладить, — заявил Ортопед. — Страх потеряли, козлы... Если к ним по-человечески, все, амба, деньги сожрут и ни черта не сделают. Один способ — на испуге держать, чтоб бочка с цементом по ночам мерещилась... Помню, с одним тоже проблема была...

— Не надо, Иваныча напугаешь.

— Да ничего, — возразил Иваныч, — я привыкший.

— Да было-то по мелочи, — сморщился Ортопед, — ерунда. Купил одного такого, в администрации районной, нам склады нужны были... Попользовались месяцок, вдруг — другим передает. Мы с пацанами теми обсудили, он и у них бабки взял, ну, типа, два раза склад сдал. К нему подъехали, а этот урод нас уговаривать стал — мол, потеснитесь, площадей на всех хватит, в тесноте — да не в обиде... Мутант с печатью, блин... Мы его по-тихому вывели, в тачку сунули и на склад привезли. У нас дела еще были, так на попечение Горынычу и Кабанычу оставили, еще Фауст подтянулся... Они все равно сидели, машины с фруктами ждали. Я только под вечер освободился, Олега забрал и обратно приехали... В ворота въезжаем — тут кто-то на стекло нашего «кабана» — плюх! Как привидение, блин, белое что-то сверху. Мы выскочили — а это родименький наш, из администрации, голый, руки за спиной связаны, петля на шее.

— Это кто так попечительствовал?

— Фауст, кто ж еще! Он книжку раздобыл, «Молот ведьм» называется.

— А, знаю, — Денис улыбнулся, — пособие по допросам третьей степени, испанская инквизиция. И что, советы товарища Торквемады в жизнь воплощали?

— А то! Единственно, незадача у них вышла — они по картинке какую-то хитрую дыбу соорудили, но неудачно — когда за веревку потянули, их и захлестнуло. Кабаныча вообще под потолок унесло, а Фауст с Горынычем как в паутине запутались... Этот вырвался и бежать. Полчаса по двору носился, пока на нас не налетел... Мы — на склад. Там картина, доложу я вам! Хуже, чем в этой книжке! Кабаныч на перекрытии сидит, метрах в шести от пола, Фауст уже синий почти — ему веревка горло перехватила, Горыныч эту веревку зубами перегрызает — руки у него за спиной стянуло, самому не освободиться... Ну, развязали мы их, бюрократа отпустили — так с тех пор он за полцены все делает, только скажи! Фауста особенно боится, он теперь у него на связи состоит...

— Ну, вот тебе и программа перевоспитания чиновников.

— Это хохмы, — сказал Иваныч, — а где нормальную программу взять? Я на работе все время телевизор смотрю, он у меня, как фон, не выключается. Наших политиков послушаешь, бред один...

— Почему? — не согласился Денис. Ортопед вновь подкормил «несчастного» Адольфа бутербродом. — Миш, ты мне собаку испортишь, перестань, он уже в дверь еле проходит...

— Пусть кутает, не жалко. Я в следующий раз ему ветчинки привезу.

— Не надо. Собакам свинина противопоказана, у них печень маленькая, им жирного нельзя...

— Тогда говядины парной, с мясокомбината...

— Ага! Ты привезешь сразу килограмм тридцать, и куда я ее дену?

— Я возьму, — сказал Иваныч. — Рикуся будет доволен...

— Не сомневаюсь... Ладно, к программе вернемся. Я что говорил? О том, что не согласен. Здравые мысли есть, их только вычленить надо. Фактически каждая фракция в Думе свои интересы лоббирует. Так и надо понять, что выгодно, а что — нет. У Воль-фовича, к примеру, раздел международной политики, система приоритетов...

— Вольфыч — это голова! — поддержал Ортопед.

— Не спорю. Так, у Яблонского — его предложения по налогам и кредитной сфере...

— Григорий — это голова! — бабахнул Иваныч.

— Мы не в Одессе! Бросьте свои шуточки! Продолжаю... У коммунистов — социальные программы, пенсионеры и прочее. Знаю, знаю, Зюгнович — тоже голова... Паноптикум у нас получается, театр анатомический — одни головы. Ну вот, взять все эти разделы и в одно целое свести. В нормальных странах так и делают. А у нас то густо, то пусто. Они наверху пихаются, а народ еле концы с концами сводит. У кого мозги есть, в криминал уходят, там хоть что-то на карман остается. Государство-то до нитки обдерет, да и посадить все норовит.

— Точно, — подтвердил Ортопед, — у нас процент небольшой, пятнадцать-двадцать с прибыли. Если барыга работает нормально, не нарывается, его никто не тронет...

— Ага, — подколол Иваныч, — а если долго не нарывается, то вы ему это обеспечиваете в одни ворота...

— Не скажи, — Миша отреагировал спокойно, — они сами обычно в непонятки лезут. Вот я тут к психологу ездил, с пацаном одним познакомился, он экспертизу проходил. Так он три года нормально работал, фирму имел, я крышу его знаю, нормальные ребята. Ты, Динь, Альпиниста помнишь, в «Пулковской» встречались?

— Помню, хороший парень, — кивнул Рыбаков, — сейчас, по-моему, в Штаты рванул...

— Ну! Там с машинами завязался... Так вот, Альпинист был крышей того пацана. Димоном его зовут. Ну и Димон сразу, чтоб базаров не было, братанского бухгалтера к себе взял, тот все время и работал... Сам-то Димон компьютерами занимался, переговоры, он в языках соображает. Ну и пацанам чо беспокоиться? Они только его поддерживали, лавэ вкладывали, он поставки организовал — закачаешься! И ему в кайф — ни процент высчитывать не надо, ни с налоговой разбираться — все братанский бухгалтер делал. Если вопросы какие — так его не отвлекали, сами решали — чо мужика от дел отрывать? Он и других барыг консультировал, башка нормально варит. Все организовал, ну, устал — понятно, захотел наукой заняться... Никто не мешал, проконтролировали, чтоб только он денежки до копейки получил свои, и все. На фиг такого раздевать, фирма доход до сих пор приносит. А если он из бизнеса уйти хочет — какие проблемы? Расстались друзьями, он по старой памяти советы дает, все довольны...

— А как он на психиатричку попал? — нахмурился Денис. — Сдвинулся на почве научной работы?

— Не... это уже продолжение истории. Приятель его подставил. Знал, сука, что бабки у него есть, решил обуть... На фирму к себе пригласил, плакался, просил помощи... Ну, Димон, добрая душа, да и забыл он, что барыгам верить нельзя, решил подсобить. Опыт-то есть. В общем, помогать тому начал. А урод этот, Ковалевский, его всем.

— Стоп! Как ты сказал?

— Ковалевский, барыга этот...

— Так, а что за фирма?

— Что-то с недвижимостью связано, я не вникал.

— Случайно, не «Наш Дом ЛТД»?

— Да, точно. А ты откуда знаешь?

— А, было дело. Случайное знакомство. Ты продолжай, не обращай внимания, я так просто уточнил...

— Ну вот, на фирму-то он его взял, типа менеджером, но без контракта. То-се... И главное, представлял он его не Димоном, а компаньоном Виктором...

— А это еще зачем? — удивился Иваныч.

— Нормально, — махнул рукой Денис, — от налогов уходят. Барыги мертвые души любят, практика есть такая... И что дальше?

— Дальше — совсем интересно. Этот чудила грешный Димона своим знакомым представил, с сотрудниками фирмы потрещал о чем-то и в ментовку!

— Ого, — ухмыльнулся Денис, — и что заявил?

— Сто сорок седьмую, третью... [109]

— А что это? — не понял Иваныч.

— Мошенничество в особо крупном, — пояснил Денис, — тяжкое, до десяти лет. И что барыга предъявил?

— Типа, сто тонн баков у него Димон взял. Еще, сучок, Димона попросил компьютер свой починить, тот его домой поставил, разобрал, он же соображает в электронике... А барыга заявил, что и компьютер украл. С каким-то частным сыскным бюро договорился, с ментами бывшими, те в мусарне и подтвердили, типа, они афериста нашли... Якобы по чужому паспорту работал, бабки хапнул — и в бега! Следак свой, фамилия прикольная — Яичко, все лавэ пытался выбить, в камеру усадил... Пока Димон парился [110], еще какого-то типа терпилу привели, так с жены Димона пятерку бакинских за его выход из СИЗО ссосали, якобы за эпизод новый... Потом следака сменили, и он пять — два [111] получил...

— А что он на психиатричке делал?

— Так он не успокоился же... Три или четыре раза доследования возбуждал... У него, когда шмон мусора проводили, половину вещей свистнули, больше чем на двадцать тонн... Там в деле такого накосорезили! Доказухи — ноль, свидетели показания по пять раз меняют, труба! Он заявы и пишет... Горпрокуратура вынуждена дело снова открывать, там жуткий бардак... Ну, а из Выборгского отдела его на психиатричку и отправили — типа, сомневаются, что он нормальный, еще и стационаром пугают. Вещи-то они возвращать не хотят!

— Педики, блин, — зло сказал Денис, — ворье в погонах...

— Подождите, — вмешался Юра, — это что ж получается, любого менты в психбольницу отправить могут?

— Нет, Иваныч, это не то. Мы про экспертизу говорим, для любого такого дела основания нужны... — Денис почесал бровь.

— Нет там никаких оснований, — заявил Ортопед, — туфта полная. Мне Димон вкратце рассказал — там только один протокол, да и то чушь. Типа, боксом занимался... Следак новый и верещит, что сотрясы в мозгу могли быть. Ковалевский-то родственник зампрокурора, вот менты и стараются... Я, кстати, и следачка видел — умора, блин! Бурун [112] больше головы, небось в горах сетью отловили, сюда в зоопарк привезли, а он сбежал и в ментовку работать устроился...

Юра хихикнул.

— Вполне может быть, — авторитетно высказался Денис, — я, когда в армии служил, в одной части связи внутренних войск глухонемого видел. Вот это цирк! И ничего, в армию призвали, он у них кабель телефонный тянул, ему на бумажке писали, что делать надо... Приказ, блин, в письменном виде... Хорошо, не додумались его на радиостанцию посадить, от ментов всего ожидать можно...

— Я в армии в артиллерию попал, — Юра взял пирожное, — тогда в сухопутных частях три года служили, конец пятидесятых... У нас немцев с Поволжья много было, считай, полроты. Из них несколько батарей ском... плектовали, — Иваныч чуть не уронил крем.

— Ты, когда слова такие сложные произносишь, смотри не подавись, — предупредил Рыбаков,

— Не буду... Они, немцы, у нас все больше по-своему базарили. Ну, на учения нас вывезли, цели указали, отстреляться и обратно... Тут проверяющий едет, посредник на учениях, вдруг слышит на опушке у батареи — «Зер гут, Ханс. Айн, цвай, фойер! У-у! Нихт, дас ист шлехт!» [113] — не попали, значит. Война-то не очень давно закончилась, а мужик боевой, в орденах, а тут — чистые фрицы, рукава закатаны, на батарее идеальный порядок, — «орднунг» по-ихнему — Он чуть в канаву не прыгнул. Потом немцев по другим батареям распределили, а то чистое подразделение СС получалось, они же еще в перерывах на губной гармошке играли...

— Да, бывает, — Денис потянулся. — Кстати, Мишель, познакомь-ка ты меня с этим Димоном. Интересное дело получиться может...

Глава 17

Он лег, он сел, он встал — И все на счетчик...

Позвонил Юлий Николаевич и сообщил, что часы Абрамовича наконец ушли — один чудик предложил двадцать пять тысяч долларов. Юлий, по причине прошедшей крупной сделки с Денисом, не стал устанавливать процент магазина и продал по чистой цене. Рыбаков отзвонился отцу, тот на следующий день сообщил, что Абрамовича нет в городе, жена его тоже куда-то уезжает, так что пусть деньги побудут в магазине.

Денис объяснил, что так не делается и он обязан забрать сумму. Александр Николаевич не возразил, у него самого была масса дел, а думать о Григории ему было недосуг.

— ...Прокурор тут ни при чем, все его зам Воробейчик бананит, — доложил Ла-Шене, бывший оператор студии «Ленфильм», попавший в вытрезвитель почему-то в костюме французского придворного времен Людовика Четырнадцатого и записанный в протокол под звучным именем Жан-Поль Ла-Шене. В жизни его звали Игорь Берсон. — Какой интерес, пока не разобрались. «Уголок» после морфина и «волосатой травки», — Ла-Шене усмехнулся, — особо дел не крутит. В основном из хаты не вылезает. Телефон на прослушку поставили, но там лажа — он по «дельте» говорит.

— Но, значит, есть какие-то дела! — Денис ударил кулаком по раскрытой ладони.

— Есть, но пока не знаем, — развел руками Гоблин — рост два метра пять сантиметров, вес сто шестьдесят килограммов, копыта неизвестно какого размера. В далекой сибирской деревне, откуда он был родом, когда застревали машины, вызывали его, а не трактор. В армии, где он попал в воздушно-десантные войска, долго ломали голову, какое же ему дать оружие. В результате вручили ручной пулемет, у которого была снята предохранительная скоба спускового крючка, иначе палец не пролезал. С парашютом он так ни разу и не прыгнул, хотя очень хотел. Командование опасалось, что обычный не выдержит, а грузовой на людей не прикрепляют. Так Дмитрий Чернов и смотрел с тоской на раскрытые купола сослуживцев в синем небе, зато получил благодарность за оригинальное «снятие часового» условного противника. Гоблин проявил смекалку и плечом с упора свалил караульную вышку. Бедного часового потом долго лечили от нервного потрясения.

— Что же там быть может? И наркота тут при чем? — вслух размышлял Денис.

— Я говорил, не в этом дело, — сказал Садист. — Травка и стекло — это так, на халяву деньжат срубить. Побочный промысел...

— Но тогда получается, что основной интерес — в Выборгском районе. А почему он в Петроградском живет?

— Подальше от места работы, — высказал мнение Паниковский.

Комбижирик согласно кивнул.

— Может, этого «птичника» того?.. — предложил Горыныч.

— Ага, конечно. Ты еще, для верности, прокуратуру взорви, — съязвил Денис, — опять теракт получается. И что вас все время в эту сторону тянет? Тебя, Толика... Про Циолковского я вообще не говорю — он просто активист «Хамаза», Ди-Ди Севен в последнее время к масштабным операциям стал склоняться... Может, вам для соединения теории с практикой в Палестину на годик рвануть? Там вроде опять тусняк намечается, евреи с арабами глушить друг друга будут. Тут и вы в тему заедете, бригада русских монстров-распылителей. Полкоманды на одной стороне, половина — на другой, чтоб по-честному... Боюсь, всем там туго придется. Главное, вместо газавата «растратами с криком» [114] не увлекайтесь, будете золотые лавки шерстить, по глазам вижу...

— Может, «уголка» спровоцировать? — Садист посмотрел на Дениса.

— Можно, но тут вы большие специалисты.

— Не преуменьшай и своего опыта... Всем подумать надо. А пока вот что: кто-нибудь из наших штурмовиков [115] сработает, на улице к его пацанам заведется, типа, из соседнего кабака отморозки. Район не его, вот и пристали... Понервируем чуток...

* * *

Рыбаков сходил в прихожую за оставленными в кармане куртки сигаретами и вернулся к разговору. Дмитрий охотно согласился на встречу, никто им не мешал — жену с дочерьми он отправил на месяц в Испанию.

— А что вообще из бумаг в деле есть?

— По существу — ничего, — Огнев покрутил сигарету. — Все дело — сплошной кошмар из безумных протоколов. Колюня подсунул два каких-то ксерокса, якобы мои расписки. В дело-то пришпилили, а теперь барбосик [116] Султанов не знает, что и делать... Протоколов, как они появились, нет, откуда взялись, непонятно, почему ксерокопии, тоже никто не знает. Почерковедческую не сделать...

— Конечно, это же ксерокопии. Бред...

— Ну, а я что говорю? Показаний свидетельских напихали, и все. Из доказухи просто ничего, ноль, можно сказать даже — с отрицательным значением...

— Во дают! И по этому фуфлу тебя уже второй год мурыжат?

— А ты думал... Они же, кретины, мне даже обвинение перепредьявить не смогли, когда срок расследования продлевали... Там такая путаница у «свидетелей» — один одно лепит, другой — совсем не то. По их словам, я то доллары брал, то рубли, то вообще какие-то сертификаты...

— А придурок Ковалевский чего говорит?

— Ну-у! Это песнь песней... Колюня орет, что я у него сто тонн баксов в два захода взял. Раз тридцать, еще раз — семьдесят. С перерывом в неделю...

— Аферисты так не работают. Ты бы взял сразу одну сумму, и все... Второй раз никто не рискует...

— Это ты так понимаешь, и вообще, нормальные люди... А менты, с кем мне довелось обшаться, не соображают. Сколько следаков я видел, так, считай, каждый себя великим розыскником мнит. Один только нормальный был, да и то ему месяц дали поработать, он только Колюню приживать стал — все, дело в прокуратуру забрали, родственничек его постарался, Воробейчик... Там еще смешнее было — пока я в камере сидел, новый «терпила» объявился, я у него тоже, оказывается, три штуки баксов стянул, за месяц до Колюни...

Рыбаков покачал головой.

Чем больше он знакомился с разнообразными случаями контактов людей с правоохранительной системой, тем меньше у него оставалось иллюзий относительно умственных способностей доблестной милиции. Отсутствие элементарных логических построений свидетельствовало лишь о полной несостоятельности следствия.

— А очные ставки были?

— Естественно. Целых две, — язвительно сказал Огнев. — Потом Ковалевский бегать начал. Я же его подловил. Он под протокол заявил, что мне рублями давал, по курсу, я и спросил, куда деньги положил, ну, во второй раз, когда семьдесят, типа, брал... Это же объемом с дипломат, почти четыреста миллионов... Тут Колюня и ляпнул — во внутренний карман пиджака! Представляешь?

— Вот это клоун!

— Следак чуть под стол не свалился! Точно, спрашивает, помните? Тот — точно, мамой клянусь, взял вот так и сунул... Ну, я заставил в протокол записать, Колюня только через десять минут сообразил, что к чему, стал орать, да поздно...

— А свидетели что говорят?

— Ну-у, это сага о дебилах! У Ковалевского три свидетеля — жена и двое сотрудников фирмы. Остальные не согласились, видимо. Эти трое все передачу денег видели! Но — как! Все по-разному: жена — рубли в кабинете в марте, одна дура — доллары в коридоре в мае, электрик — это вообще ходячий трендец какой-то, Барсучок его фамилия, выдал что-то совсем несуразное — на скамеечке перед офисом Колюня мне ценные бумаги на предъявителя отдал. В апреле, а Барсучка свидетелем пригласил!..

— Да-а... Сильно! А что следак говорит?

— Изображает независимое процессуальное лицо, в объективность играет. Сделать ничего толком не может, щеки надувает, все в прокуратуру к Воробейчику бегает, советуется... Тот указания свои дебильные дает.

— Ага, понятно. Это уже что-то. А как тебя вычислили, если ты под левым паспортом, по объявке работал?

— О-о! Это полный аут, верх мусорской хитрости! Не поверишь, по портрету!

Рыбаков вытаращил глаза.

— Как это?!

— Сейчас объясню. Якобы Колина жена мой портрет нарисовала, он в деле есть, ты бы видел — упал бы! Там такой урод вышел, Пикассо не снилось! — Огнев развеселился. — Впечатление, что в детском саду рисовали. Ну вот. А у Колюни «крыша» — менты бывшие, агентство безопасности «Бета», это вообще кунсткамера! На них посмотреть — все, спокойно помирать можно, круче не увидишь, Им в цирке с программой выступать — «Только один вечер! Говорящие мусора!». И к зрителям с просьбой обратиться, чтобы, когда артистов они конфетами кормят, разворачивать, а то они с бумажками жрут и потом животами мучаются, все клетки изгадили... Такая группа умственно отсталых, исключенная из специнтерната за тупость... Они меня по этому портрету, — Огнев поднял палец и сделал паузу... — в пятимиллионом городе нашли!

Рыбаков потерял дар речи.

— Денис, ты не удивляйся. Дальше — хуже.

— Еще хуже?

— А как же! Помимо грандиозных поисков «Беты» к нам жена Ковалевского подключилась, типа, в помощь... Это, ты не волнуйся, все в протоколах на писано! Так вот она, оказывается, ведьма!

— Ого!

— И это еще не все! Кроме того, что она ясновидящая и детективчикам частным мой адрес сказала, который по астралу выяснила, еще с ней в одном классе — ты сейчас обрати внимание — мой друг по школе учился, одноклассник...

— Ну и что?

— Видишь ли, у меня с ней разница в семь лет: ей двадцать два, а мне — двадцать девять.

— Погоди, а как это получается?

— Не знаю! Но менты и это съели! Говорят: чего вы, Дмитрий Семенович, на второстепенные детали отвлекаетесь!

Рыбаков глубоко вздохнул.

— Уф! Круче не бывает! Я такого вообще никогда не слышал. Вот это розыск!

— Ага! Но поймали меня менты!

— То есть?

— А вот как! Агентство детективное на меня представление в ментовку отослало, а они, наши бравые мильтоны, меня и нашли.

— Здорово. Да менты, даже когда в туалет идут, по полчаса в штанах роются, все свой агрегат на предмет пописать найти не могут... Розыскники, блин! Они же по утряни, когда в мордогляд [117] лупают, все никак сообразить не могут — кто это? Им таблички вешать надо — «Вы видите перед собой сержанта Иванова», только тогда вспомнят.

— А, — Дмитрий махнул рукой, — я уже с ними чисто из интереса вожусь, уровень дегенератизма проверяю.

— И как успехи?

— До предела еще далеко. Пока только до психиатрической экспертизы добрались, долбодел Воробейчик в сумлениях, что дальше делать. Он же заместитель, а Шлемазюк не все подписывает. Я тут следачка в блудняк ввел, туманно намекнул, что скоро всем очень плохо будет. Он и суетится. Колюня еще сбежал, они его найти никак не могут. Воробейчик-то знает, где тот затихарился, но Султанову не говорит.

— У меня есть координаты.

— У меня тоже. Только пусть «особо независимый» сам побегает, порыщет, окружающих порадует. Ему полезно.

— Барбосик, судя по всему, полный лох.

— Не совсем. Комплексов у него много и работает недавно. Он же школу милиции два года назад окончил, еще не привык.

— Может, ему Ковалевский денег дал?

— Не, вряд ли... Иса и взятку-то толком взять не сможет — либо уронит, либо потеряет. Я же говорю, не привык он себя мусором в полной мере ощущать. А потом — Колюня бы об этом на каждом углу орал, мол, мент ручной есть, я его купил, теперь отрабатывает... Про следачку из Петроградской прокуратуры он именно это и вопит.

— А первый следак. Яичко?

— Ну, этот-то как раз классика! Как в учебнике — тупой, пьюший и страшный, как атомная война. Я бы с такой внешностью в светлое время суток вообще на улицу не выходил бы. А в темное время — тем более — у нас народ нынче мистикой увлекается, за барабашку бы приняли. Ты фильм старый «Три мушкетера» помнишь, начала века?

— Да.

— Там де Тревиль классный. Как сидит — нормально, а из-за стола выйдет — карлик. И этот такой же. Де Яичко, вместо шпаги — «макар».

— Плешивый?

— Угу... Умные волосы покидают дурную голову. Ему бы на другую работу устроиться, побольше бы на свежем воздухе бывать, на озеленение города, к примеру... Хотя нет, там с секатором работать надо, может не справиться, поранит еще кого или сам напорется... Дворником тоже никак, они зимой ломами лед скалывают, а таких маленьких ломов не выпускают. Да-а, кроме ментовки податься-то некуда, иначе выделяться будет...

— А что ты, когда лабуда эта началась, к Альпинисту не обратился? Я насколько знаю, отношения с ним у тебя прекрасные остались.

— Ну, с Альпинистом мы хорошие приятели, это да. Но тут-то я сам виноват, и менты вмешались... Подставлять пацанов под ментовку — последнее дело. Я думаю, мусора этого ждали, ручонки потирали, как они всех скопом повяжут, намекали даже... Но я другую тактику избрал — все наоборот делал, они к одному готовятся, а я, как Вова Ульянов, другим путем...

— Тоже верно. Долго только все это тянется.

— Ну и что? Время есть, повеселюсь. Мне в работе это не мешает. Я дома сижу, пишу статейки разные. Не трудно еще и заявленьица накорябать. Пущай разбираются! Я же со своими бабками не отстану, вернуть все равно заставлю...

— А если другим способом? Коваля [118] обуть, но уже по-настоящему?

— Тоже дело... Я — за.

— Колюня сильно жадный?

— Беспредельно. Он, кроме «зелени», ничем в жизни не интересуется. У него цель — разбогатеть. Все средства хороши.

— А сколько он реально имеет?

Огнев задумался.

— Сам не очень много, в пределах ста штук баксов. Но есть нюанс один — он с чиновничками большую дружбу водит. Вот те собрать достаточно могут. Начальник КУГИ у него в приятелях, из мэрии много... Им-то деньги отмывать надо, нахапали уже предостаточно...

— Начальник КУГИ Гуревич, что ли?

— Он самый. Мне его Колюня показывал, когда в ресторане обедали. Подошел, поздоровался, о чем-то с полчаса шептались. Ковалевский-то любые помещения достает, а это о многом говорит.

— Да уж. Ну, такого рублем наказать — самое милое дело. Да и чиновники пусть поделятся, не обеднеют.

— А, — Огнев махнул рукой, — с Ковалевским не сложно, если речь о прибыли заходит, он вообще соображение теряет, разве что слюни не текут.

— Ты, если что, проконсультируешь по ходу пьесы?

— Без проблем. В любое время звони. Я пока мусоров дурной активностью поотвлекаю, опять заявлений настрочу, пусть отбрыкиваются. Еще документиков состряпаю, им пошлю... Да, кстати, Денис, у тебя на примете специалиста нет, чтобы в контору к Колюне ночью забраться?

— Что за вопрос? Конечно есть.

— Там сигнализации нет, дверь только железная.

— Без базара. А что хочешь?

— На его пишущей машинке чего-нибудь состряпаю. И еще идейка есть дюже прогрессивная — у него особнячок под контору и дачка деревянные, а я могу живых термитов раздобыть, у меня в одном институте приятель работает, Владик Рокотов [119]. Сам-то он ракообразными занимается, но и с насекомыми подсобит, если что. Я с ним эту тему уже обсуждал.

— Мы точно сработаемся, — подвел итог Денис.

* * *

— А это не подозрительно — африканские термиты в Питере? — засомневалась Ксения.

Денис удовлетворенно погладил живот. Он только что отобедал.

— Не-а. Сейчас всякой живности навалом. Тут год назад над Кабанычем даже пошутили. Он коттедж купил, евроремонт сделал, два этажа, одиннадцать комнат — Все собаку хотел. Ему Философ на новоселье щенка подарил, на птичьем рынке купил, порода редчайшая, типа такса какая-то хитрая... Философ-то не разбирается, раз порода экзотическая, надо брать. Пятьсот долларов отдал. Щен вырос и оказался гвинейской крысой. Вся полосатая, на ушах кисточки, хвост мохнатый, жрет просто все, как фреза работает. Ее Кабаныч месяца два поймать не мог — стены в дырах, в секунду прогрызает, бетон — не бетон, по фигу! Трубы ему в ванной перекусила, подвал залило, ужас! Что только Кабаныч не делал, все без толку. Отраву раскладывал — наутро крысер живой, здоровый, не берет! Раз даже ему двух бультерьеров привели, типа, загнать с разных сторон. А они, заместо крысы, друг с дружкой махаться начали, стены кровью забрызгали... Кабаныч орет, дружбаны его булей растащить пытаются, даже крысер на шум выглянул. Такой единственный зритель в театре абсурда. Тут у кого-то нервы не выдержали, хвать пушку и в крысера садить! Не попал, случайно на автоматический огонь перевел, ствол повело — и в ногу хозяину! Нормально! Кабаныч свалился, бультерьеры в коридор умчались, там драку продолжают, снайпер от шока ствол в окно метнул, привычка сработала — мочканул кого, сразу сбрось «дуру». Фарс какой-то! Но, что интересно, крыс как-то сам собой успокоился, даже в клетку свою вернулся. Теперь в Кабаныче души не чает...

* * *

Наркодельца с проспекта Медиков обложили плотно.

В назначенный день к его двум корешам на улице подвалили Гоблин со Стоматологом и под предлогом «закурить» настучали им по башке и кинули в речку Карповку. Мокрые и обозленные «оппоненты» помчались докладываться старшему.

Через два часа Мишка-Цыган, подстрахованный Ди-Ди Севеном, умыкнул красный «БМВ» «уголка» прямо от парадного и прикатил на нем к кабаку «Белая лошадь», где разместилась группа «возмущенной общественности» во главе с Садистом и Паниковским. Под чутким руководством Ортопеда в скверике напротив дефилировали два десятка «прохожих».

«Бритый шилом» [120] «уголок» узнал, где его «точило», ближе к вечеру и вместе с остатками своего кодлана явился на «разборку». Горя жаждой мести, вооруженные дубинами и пиками отморозки прибыли прямо к «Белой лошади» и с гиканьем вломились в зал, расшвыривая посетителей и мебель.

Главарь гордо выступил вперед, обвел глазами зал и сразу понял, что выступил-то он зря — перевес был явно не на его стороне. Как по численности, так и по физическим данным.

На ехидное предложение Садиста «просто побеседовать» он не согласился и бросился в бой, ошибочно оглушил ничего не понимающего участкового в штатском, мирно пьющего пиво, и начал его душить. Столь дикое поведение глубоко возмутило собравшихся, и начался погром. Главного хулигана оттащили от посиневшего участкового и с размаху бросили об стойку. В лучших традициях ковбойских реалий. Участия в дальнейших действиях он не принимал.

Его кореша сбились в кучу и ощетинились ножами. Это позволило Ди-Ди Севену полоснуть по ним из автомата. Очередь смела всех на выход, оставив на полу три тела. На улице вывалившую толпу встретили братки в количестве десятка особей. Не ожидавшие такого поворота событий «разборщики» стали разбегаться. Почти все имели не по одной «ходке» [121] и контактировать с милицией не хотели. За ними с гиканьем помчался молодняк, вооруженный «Лукичами» [122] и поддержанный обычными прохожими, увидевшими возможность слегка расслабиться.

Особо отличился местный алкоголик по кличке Хрюкало, под шумок сдернувший с увлеченного погоней Глюка меховую шапку и скрывшийся с ней в проходном дворе. Обозленный Аркадий переколотил все стекла в «Белой лошади». Педантичный Ди-Ди Севен шмальнул в лоб главному «уголку» из обнаруженного у участкового «Макарова», в руку убитого вложили ТТ, находящийся в розыске. Участковый был без сознания, у него должна была быть посттравматическая амнезия, и, по самой вероятной версии, его сделают героем, сумевшим в одиночку противостоять вооруженной банде. Ди-Ди Севен с сожалением забросил свой автомат под один из столов.

Картина вырисовывалась довольно ясная — участковый каким-то образом вступил в неравную схватку и победил. Предложение Горыныча, для придания сцене большего трагизма прострелить участковому руку или ногу, не прошло.

ОМОН приехал довольно быстро, минут через двадцать, когда и бригада, и Миша-Цыган на честно заработанном «БМВ» давно скрылись. Задержали сорок два человека, которые собрались поглазеть на результаты побоища. Эффективность действий милиции была, как всегда, на высоте.

Денису сообщили об этом на следующий день. Он покрутил пальцем у виска и повторил свое предложение съездить в Палестину... Судя по всему, курс боевых действий в городских условиях братки уже прошли, их подвиги горячо бы поддержала любая уважающая себя террористическая организация. Как выразился Садист — «Рэмбо отдыхает!». Из команды никто не пострадал, за исключением лишенного шапки Глюка.

Денис пригласил в гости Егора Ванготтова. Тот с радостью приехал и приволок с собой целую упаковку баночного пива.

— А ты все еще дикий фраер [123]? — поинтересовался Рыбаков. — Колотуху в паспорт не поставил?

— Да нет еще. Жену с сыном прописал, и ладно. Себе сделаю, когда квартиру куплю. Мне-то не к спеху. Работу тут предлагали, с пропиской, но на сто баксов меньше платят, и процента нет.

— Опять по бензину?

— Не, фирма компьютерными разработками занимается, программы разные — бухгалтерия, текстовые редакторы, много чего.

— А в «Майкрософте» купить не дешевле?

— Нет, там общие схемы, оболочка, так сказать. Для нашего рынка много нового надо.

— Ну, и изобрел бы... Программу какую-нибудь.

— Да не нужны сейчас программы. В последнее время только процессоры новейшие изобретают, к биологии подобрались.

— А зачем?

— Биология? Ну, ты даешь! Это же принцип новый, переход от цифрового мышления к ассоциативному. Прорыв в науке.

— А сколько такой биопроцессор стоить может? — вдруг заинтересовался Денис.

— Ну у тебя и вопросы! Да тебе сколько угодно заплатят.

— Сколько угодно — это абстракция. Вот, к примеру, если я такой процессор сделаю, сколько Ай-Би-Эм мне заплатит?

— Ну, — протянул Егор, — если с технологией, то за патент... Не знаю, ну, полмиллиарда дадут сразу, не меньше...

— Так, это уже интересно. А что вообще это такое — биопроцессор?

— А я откуда знаю? Этого же еще нет, да и не представляет пока никто, как это работать будет. Так, теория.

— Но подвижки в этой области есть?

— Да зачем тебе? Ты вроде на компьютере только в игры фигачишь.

— Это вопрос наглый, попрошу его ко мне не применять. Интересуюсь, для дела надо. Может, я бизнес решил открыть.

— Ага, как же, поверил я тебе.

— Ладно, Егорчик, не возмущайся. Ты мне ответь, что-нибудь серьезное в этой области имеется?

— Да нет, слабовато все. То есть биоэлементы, конечно, используются, но... в общем, это не то. Что-то там включают в существующие блоки, я даже сомневаюсь, что биологию, скорее — органическую химию...

— Я что-то не вижу ничего нового.

— Я пока тоже, — Егор почесал нос, — но в принципе хотят создать некую длинную молекулу, типа элементарного нуклеина...

— Ага, понял. Но природе четыреста миллионов лет понадобилось. И то — мы видим каков венец творенья... Толпа даунов. Почему бы уже существующую молекулу не взять?

— Не получается. Система нестабильной выходит.

— Так... А что от создания молекулы они выигрывают?

— Если по-простому, то такой процессор должен обладать «свободой воли», некой независимостью от заложенной программы.

Денис налил обоим еще пива и достал из холодильника упаковку креветок.

— Будешь? Я так и знал! К пиву — милое дело. Но вернемся к теме. Насколько я знаю, самообучающиеся программы уже есть.

— Это, Диня, большая иллюзия. Все равно в этих программах есть только то, что туда заложили. Если ты мне дашь полную распечатку программы, я тебе скажу, что она может, а что нет. Сейчас искусственный интеллект создать хотят...

— А смысл во всем этом? Проще мозг человека использовать.

— А как ты его работать заставишь? Как с машиной скоммутируешь? На самом-то деле, мы до сих пор точно не знаем, что в действительности в процессоре происходит, в уже созданном. Скорей всего, мы его возможности процентов на десять используем, остальное — тёмный лес, — Егор поудобнее устроился в кресле и выбил сигарету из пачки, — очень вероятно, что искусственный интеллект мы уже создали, просто не знаем об этом. Есть разные гипотезы.

— Да, проблема не проста. Но главное, что я усек: пока никто не знает, как он выглядеть должен, этот биокомпьютер... А вот ты, как человек, немного разбирающийся, не мог бы предположить? Теоретически?

Ванготгов закурил и задумался. Денис не мешал, идейка использовать возможное «изобретение» технологического чуда в России славно укладывалась в программу наказания Ковалевского и могла принести немного наличных. И хотя полученные за антиквариат восемьсот тысяч оставались почти нетронутыми, забывать о работе не стоило. Достаточно облениться, и все пойдет прахом. Деньги он перепоручил Ксении, «семейному растратчику», и как раз сегодня она отправилась в салон, находившийся под «крышей» Игоря Борцова, в который поступило более сотни новых автомобилей. «Тойоту» было решено сменить. Там ее ждали Горыныч с Ортопедом, пожелавшие поддержать это благородное начинание и дать массу ценных советов по выбору достойного аппарата. Денис ехидно намекнул, что деньги можно и не брать, вряд ли Ксении позволят заплатить. Скорей всего, владелец салона должен будет осознать внезапное счастье дарения понравившегося автомобиля. Или получит символические сто долларов.

— Я думаю, — прервал размышления Егор, — тут есть два аспекта — внешний вид и программные возможности. По внешнему виду, в принципе, может быть все что угодно. Единственное обязательное условие — чтобы сам биопроцессор находился бы в питательной среде.

— Почему?

— Это же кусок живой материи, не электричество же он жрет.

— Логично, — Денис сделал какую-то пометку на листочке бумаги.

— То есть мы сразу имеем достаточно большой объем — непосредственно сам контейнер с питательной средой. Второй аспект — это подход к решению задач. Вот в этом-то и самое сложное — я пока и предположить не могу, что там происходить должно...

— Напрягись, Егорушкин, у тебя ж голова варит.

— Угу. Ладно, по идее должна быть свобода воли, своеобразная...

— Хочу — работаю, хочу — нет?

— Если примитивно, то — да. Любому биологическому существу нужен отдых. В нашем понимании — сон — или ничегонеделание.

— Так, а если не захочет работать, похлебки не получит, — решил Денис. — Если мы так?..

— Ну-у, не станешь же ты из-за своих амбиций гробить штуку стоимостью в сотни миллионов долларов... Учти, он будет это знать.

— Ага, — Денис снова сделал пометку, — и что дальше?

— Будет канал общения с внешним миром. Ты сможешь, помимо электронных сетей, давать ему информацию, в каком виде — не знаю, и получать ранее неизвестную тебе от него. Вот и принципиальная разница...

— То есть, если я тебя правильно понял, увидев некий резервуар с питательной средой и протестировав так называемый «компьютер», ты можешь отличить его от обычного и принять за биологический?

— В общем, да... Если я увижу, что у него нет процессора в обычном понимании, что он не подключен никуда больше, кроме сети, да и то — для питания монитора, если он сможет ответить мне на абстрактный вопрос или как-то среагирует, то да, безусловно...

— Ага, — Денис был удовлетворен, — и твои дальнейшие действия? Предположим, с деньгами проблем нет...

— Совсем нет?

— Да, совсем.

— Наверное, попытался бы купить авторские права. Ты понимаешь, тут сколько ни заплати, все равно не переплатишь... Однозначно выгодно. Я так и так десятки миллиардов долларов бы заработал на производстве и продаже.

— А если попытаться обмануть?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, пообещать заплатить, дать пару миллионов для затравки, забрать этот самый биопроцессор, а изобретателя кинуть?

— Тут все не так просто, кинуть — не кинуть... Без технологии производства эта штука тебе без надобности. Очень даже возможно, что даже получив сам биокомпьютер, ты не сможешь его повторить. А если он к тому же помрет? Все, финал.

— Тоже верно. Ладно, попробуем с другой стороны. Предположим, биопроцессор существует, и сделал его какой-то чудик в очках...

— Это вряд ли... Кустарщина здесь не катит, тут институты работать должны.

— Ну, закрыли лабораторию, закрыли! А он дома до ума довел, вытащил свое детище и доделал... Скажешь, в России такого быть не может?

— У нас все может быть, здесь ты прав...

— Вот мы об этом чуть позже и поговорим! — улыбнулся Денис.

— А зачем тебе это надо?

— Не боись, в криминал я тебя не тяну. Для этого специалисты имеются, дилетантам там делать нечего...

— Слушай, а ты вообще без этого веселья прожить не можешь? У тебя голова соображает, образование — дай Бог каждому, в любую фирму с руками бы оторвали...

— Щас, жди! Ты что думаешь, мне позволят делом заниматься? Или наших совковых барыг не знаешь?

— Но есть же и нормальная коммерция...

— Где ты ее видел? У себя в конторе? То-то я смотрю, ты на «порше» катаешься, особняк имеешь... Да тебе платят четыреста баков и сто, якобы процент, и все... А с твоей работы сколько имеют? Штук пятнадцать-двадцать в месяц, так? Чего молчишь? Я не прав?

— Да в общем, прав...

— Ну вот. А если по-честному, процентов десять должны отстегивать, иначе подачка получается. В криминале, хоть и рискуешь, точно знаешь за что. И за процент можешь не беспокоиться — за крысятничество [124] сразу на пику нарвешься, потратить украденные бабки не успеешь... У бандитов с этим строго. Это барыги сплошь и рядом друг друга кидают, отсюда и «непонятки» вечные. А умным у нас податься некуда — государство их не любит, в частном бизнесе либо уволят, чтоб много о себе не воображал, либо обманут. У нас же единственная страна, где «интеллигент» — это ругательство... Так что одна дорога остается — в чистый криминал. Да, согласен, стремно иногда, а что делать? Кушать всем хочется, и бандюганы — тоже люди, у них семьи, дети. И люди, между прочим, не худшие. Многие почестнее будут, чем среднестатистический человек, и не только в своем кругу. Бандиты же обычных людей не трогают. Бывают, конечно, отклонения, но мир-то несовершенен, я не идеализирую никого. Просто сделал свой выбор, мне так по жизни комфортнее... И уверяю тебя, общение с так называемым «уголовным миром» ничуть не хуже, чем со всеми остальными... От них хоть жалоб на тяжелую жизнь не услышишь, ребята знают — если денег нет, значит, сами недоработали. Довольно самокритичная позиция, я тебе скажу...

— А жестокости все эти, зачем это нужно?

— Ты репортажи по телевизору имеешь в виду?

— Не только... И газеты, и художественную литературу.

— Ну-у, это проблема глобальная... У нас народ дурной, ему бороду припечатать [125] — раз плюнуть. Никто думать не хочет — либо белое, либо черное, полутонов нет. Менты — герои, бандиты — сволочи, и все. А так не бывает. Любой человек многогранен, в нас добро и зло в равной пропорции замешано, и никогда не знаешь, что когда проявится. Да и понятия добра и зла — очень субъективны, каждый по-своему оценивает. Вот ты меня хорошим человеком считаешь?

— Да, конечно.

— Это относительно тебя. А многие другие ненавидят, когда сталкиваются. Сколько людей — столько и мнений. И у бандитов, и у ментов, и у обывателей... Да каждый из нас в своей жизни такого наделал, что и на исповеди не скажет... Кто больше, кто меньше... Раскаяние все равно когда-нибудь приходит, к любому. Но только внутри это. Изначально плохих людей не бывает, дети невинными рождаются. Дальше — воспитание, окружение... А что сейчас происходит? Интеллектуальный конец света. Что ни возьмешь почитать — скучно делается. Герои мертвые какие-то, с одной извилиной. Бандиты — монстры, прям нелюди, менты — особо принципиальные, плохиши обязательно в конце гибнут, сотрудники КГБ или спецслужбы какой — вообще кранты: или полубоги, или звери... То ли писать разучились, то ли боятся, что другое не напечатают. Наворотят событий, гору трупов положат — зачем, почему, не ясно. Изнасилуют кого-нибудь обязательно, это модно, без темы секса ни одна книга не обходится... Причем насилуют, естественно, бандиты, будто у них своих женщин нет. Кстати, в их среде за такие вот шуточки сдохнуть — легче легкого... Главного героя выводят — ну вообще туши свет! В обязательном порядке, если обычный человек, такая «жертва обстоятельств», — бухает по-черному. Я тут раз ради интереса у одного писателя дозы выпивки посчитал — так получилось, что герой у него в день, если в эквиваленте, в среднем литр водочки засаживал! Представляешь? Что, интересно, в таком состоянии он мог делать? С какими такими преступниками бороться? Да он пластом должен был всю книгу лежать! Ну и что выходит? Какая-то особо тупая фантастика, ничего в себе не несет, никакой мысли, только — бах, трах, бздынь по калчану [126], побежали куда-то, пальнули, кому-то в очередной раз «треста дали» [127]. — Чернуха сплошная. А главный герой под конец со всеми круто разобрался. А коробку с кипишем включишь — вешаться можно!

— Какую коробку? — не понял Егор.

— А, это телевизор так называют... Ну, вот — программа какая-нибудь про криминал — и понеслось! Трупы, кровища, бравый РУБОП или ОМОН кого-то задерживает, корреспондентишки надрываются — ах, разгул преступности! Ой, какие жуткие бандиты! А если внимательно приглядеться? На самом-то деле: девяносто пять процентов убийств — бытовуха по пьяной лавочке. Преступную группу задержали — так хулиганье одно, либо наркуши на дозу сшибали, либо ублюдки мутноглазые с дурной пролетарской наследственностью. Налет на сберкассу — так главному грабителю задержку умственного развития ставить можно сразу... Чушь это все про борьбу с мафией, настоящих бандюганов вообще крайне редко берут. Да и выходят они на свободу из зала суда. Не потому, что всех купили или всех свидетелей напугали, а потому, что если пострадавший — барыга, так он сразу юлить начинает. Им суммы объяснять надо, которые в деле вертятся, откуда деньги появились, на чем заработали. Вот они тюльку и начинают гнать, путаются, детский сад какой-то... Они же, если правду скажут, на раз с обвиняемыми местами поменяются. А что в этом случае судьям делать? То-то... Пока в гадиловке [128] с ними разбираются, в камере держат, на допросах лупят — все у ментов в цвет, бандиты виноваты, для мусоров — все доказуха, а как в суд попадают — трендец, все развалилось, и свидетели бегать начинают... — Денис раздраженно махнул рукой, — и бегают не потому, что их якобы братва замочить пытается, это вообще редкость большущая, за лишними статьями никто не гоняется и на себя не вешает, а потому, что либо врут за бабки, либо хотят денег срубить в будущем. А все сюжеты с пытками, расчлененкой — для ужастиков подходят, в реальной жизни это в основном семейные разборки — при разводе, например, квартиру поделить не могут, вот кто-то из супругов и нанимает типа «киллеров». Братва и знать об этом не знает, у нее другие интересы. Конечно, бывает, что кого-то за квартиру замочат, но я лично с такими ни разу не сталкивался, и не слышал даже... Только в газетах читал. Попугать могут, отомстить — да, завалить — очень сильный повод нужен, но чтоб просто так наехать на обычного человека, утюгом жечь, детей покрошить — за это на куски порвут свои же, или другая бригада уроет. Беспредельщиков никто не уважает, их и отстреливают, как психов...

— А черные? Про них почему столько историй?

— Егор, национальность значения не имеет. У кавказцев менталитет другой. Но это не говорит о том, что они хуже или лучше. Ублюдки в любой нации есть, размер шнобеля или цвет кожи тут ни при чем. Ну, в криминале завязаны, а русские что — нет? То же самое... У меня и азеры были знакомые, и армяне, и с Северного Кавказа пацаны — и что? В гости к ним приходишь, сразу — за стол, обязательно накормят. Общаемся нормально, ни у кого в мыслях ничего нет. Какая разница, русский, чечен или грузин? Умный человек — буду говорить, нет — чего мне с ним за столом сидеть? Тут сам выбирай, никто насильно не заставляет. Если у человека другая вера, другие обычаи — прояви уважение, он ведь тебя не оскорбляет. Как ты к нему, так и он. А национализм — от скудоумия, просто путей нормального общения искать не хотят. Никто не стремится у нас свои порядки устанавливать...

— А рынки почему под их контролем?

— А, вот! Это не трагедия, а повод к размышлению — а почему это наш мужик не торгует? Надо было бы, так рынки очистить — один день! Но не ОМОНом, а продукцией качественной и дешевой, чтоб выгоднее покупать у русских было. Получается, наши бухать любят, а работать — нет? Понятно, перекупщики, то-се, но ведь это все кто-то вырастил, привез... Мясо, молоко — одна Прибалтика. У нас что — своих свиней и коров нет? Есть. Тогда почему не продаем? Прибалты ведь не черные, а климат у них как в России... Я считаю, пока самоуважение не появится, тот же бардак и будет. А мы все на инородцев спихиваем.

* * *

Толик-Нефтяник дисциплинированно остановил свой «БМВ» перед светофором, на котором зажегся красный сигнал.

Он уже протянул руку, чтобы взять сигарету, как тут автомобиль качнуло, и сзади раздался тупой удар. «БМВ» проехал на полметра вперед.

Толян вздохнул, вылез из машины и узрел ярко-синий «Запорожец», вставший наискосок дороги.

В «запоре», вжав голову в плечи, сидел какой-то очкарик.

— Тебе что, идиот, уже «мерседесов» мало? — завопил Толян.

Светофор мигнул зеленым.

Водители окружающих автомобилей не двигались с места, почтительно наблюдая разворачивающуюся сцену. Стоящий на углу метрах в тридцати от происшествия дорожный инспектор сделал вид, что его происходящее не касается, и отвернулся.

Толян распахнул дверцу «Запорожца». Очкарик еще больше сжался и закрыл глаза.

— Слушай, мужик. Я тебя не трону и даже за царапину на бампере денег не возьму, — миролюбиво сказал Нефтяник, — ты мне только объясни, как ты тормозишь, когда меня тут нет?..

Глава 18

Съел бобра — спас дерево

Дело о перестрелке в «Белой лошади» сунули следователю Лезвийскому, которого даже в официальных документах частенько именовали Лесбийским. Что уж говорить о коллегах.

Несчастный фамилиеносец снял подписки о невыезде со всех сорока двух задержанных, троим предъявил обвинение в бандитизме и даже умудрился арестовать пьяницу Хрюкало, примеряя на него организацию этого безобразия. Чем не приглянулся «уроженцу» небезызвестного острова несчастный алкоголик, было неясно, но следователь даже немного «подуплил» [129] его в кабинете — Хрюкало взял на себя лидерство в погроме и героем уехал в «Кресты», откуда был выгнан через неделю постановлением прокурора Петроградского района и вернулся к себе в коммуналку.

К Лезвийскому в качестве «усиления» подключили Полякову, ту самую особу, что занималась делом Огнева и Ковалевского.

Поиски ею маньяка, терроризировавшего весь район, закончились безуспешно. И немудрено — бравая прокурорша, начитавшись Стивена Кинга и Дина Кунца [130], вообразила себя героиней их повестей и вечерами дефилировала по району, мечтая о нападении с целью насилия. Разок все-таки напали — в одном из переулков в подворотне сняли часы и шапку, но, взглянув на убогую терпилу, отдали обратно. Да и нападение было так себе — о насилии и речи не шло, подросткам на бутылку не хватало. Единственным результатом, которого она добилась, было то, что районный прокурор Дедкин уже видеть ее не мог, ибо, гуляя по вечерам со своим спаниелем, регулярно натыкался на Полякову в мини-юбке и коротеньком пальтишке. Сей «натюрморт» [131] воспринимался прохожими как горестное повествование о судьбе купринской героини, и хотелось дать ей взаймы. Даже самому ужасному маньяку. И действительно, однажды к ней подошел мужчина в черном и с топором в руке и дал пять тысяч. Мужика наутро задержали — следователь проследила, в какую парадную он зашел. Полякова ходила гоголем, но «маньяк» оказался плотником из соседнего ЖЭКа и денег дал, думая, что женщине плохо. Свои пять тысяч он получил обратно, обозвав следователя напоследок «отъехавшей нимфоманкой». На «нимфоманку» Полякова очень обиделась, так как сильно себя блюла.

Хотя никто и не посягал.

И вот эта комичная парочка следователей навалилась на группу свидетелей и обвиняемых. Их таскали на допросы по три раза в неделю, предъявляя студентам и домохозяйкам, инженерам и разнорабочим дикие доказательства их якобы «преступной деятельности», и яростно требовали назвать «старшего». На робкие попытки выяснить, что «зуботыки» [132] имеют в виду под словом «старший», Лезвийский с Поляковой зловеще шептали: «А вы назовите, мы сами разберемся». В «старшие» попали и заведующий кафедрой одного института, и мастер трамвайного парка, и председатель гаражного кооператива. Прокуратуру захлестнула волна жалоб. Дедкин стал бояться выхолить на работу после столкновения с одним из «старших» — семидесятипятилетним дедушкой, героем Соцтруда, имя которого назвал от отчаяния один из задержанных студентов. Дедок огрел прокурора палкой в приемной, когда тот вежливо отправил его за разъяснениями к следователям.

Тут под сурдинку объявился Огнев, раздобывший домашний телефон прокурора и трезвонивший по поводу своего дела... Хорошо еще, не появлялся вечерами во дворе со своим доберманом. Что неоднократно предлагал, мотивируя это тем, что, мол, «собачки подружатся, глядишь, и дело уголовное с мертвой точки сдвинется». Дедкин вежливо отказывался, однако терпение его было на пределе.

* * *

— Это вообще не проблема, — Рыбаков-старший щелкнул пальцами и поправил очки, — можно поместить в проводящий электричество раствор специальный гель с изменяемой характеристикой поверхностного натяжения. Будет вроде медузы. Окрасить в любой цвет можно. Задачка элементарная.

— А сколько это встанет в денежном эквиваленте? — Для отца «биокомпьютер» был залегендирован под дизайнерский изыск для приятеля.

— Ну, не много. Долларов сто. Ты Альтшуллеру позвони, думаю, он за пару дней сделает. Как раз он специалист по аморфным соединениям. У них лабораторию распустили, так любому приработку рад... Если хочешь, эта штука еще светиться будет, или искорки бегать...

— И такое возможно?

— Конечно. Если б ты дурью не маялся, а учился, то сам бы знал... — Папик лихо взлетел в седло любимого конька, но сынок быстро его оттуда сдернул.

— Я деньги зарабатываю. Поучиться еще успею...

— Ну, как хочешь. Ты Мише позвони и подъезжай к нему. Да, кстати, вы что, новую машину купили?

— Да ты что! Так, старую с доплатой обменяли... Откуда столько на новую? — схитрил Денис. Ксения уже успела заехать к свекрови на сверкающем синем «рэндж-ровере».

— А, понятно.

— Между прочим, когда Абрамович приедет? Его бабки уже неделю у меня лежат...

— Не знаю, пока не звонил. Погоди, а почему его деньги у тебя?

— Вещь ведь продана, — не понял Денис, — на мой паспорт же выставляли. Ты ж с ним договаривался...

— Я? Мы вообще об этом не говорили, — удивился Рыбаков-старший.

— Стоп! Как не говорили? Мне его жена сказала, что паспорт у него в ОВИРе и с тобой договорка была...

— В каком еще ОВИРе? Гриша на режимном заводе работает. Не дадут ему загранпаспорт, у него же секретность.

— Сейчас кому угодно дают. Сто баксов плати — и вперед!

— А разговор... — продолжал сомневаться Александр Николаевич, — черт, почти полгода прошло, я и не помню... Нет, вроде не было, он говорил что-то о трудностях в магазинах. Непонятно мне, как я мог такое упустить? Ладно, ну забыл, бывает... Тебе надо было мне напомнить!

— А я и не сообразил как-то. Думал, ну обговорили, и все. Чего двадцать раз повторять... — огорчился Денис. Действительно, мог бы и с большей ответственностью подойти, все-таки старшее поколение.

— Но он свои пять миллионов железно получает?

— Папа! Какие пять миллионов? Там двадцать пять тысяч долларов!

— Как двадцать пять? — Александр Николаевич чуть не уронил очки.

— Двадцать пять, по курсу почти сто пятьдесят миллионов... А что? — ошарашенный реакцией отца, спросил Денис.

— Мне Гриша говорил, что на тысячу долларов рассчитывает.

— Пап, как он мне сказал — я так и поставил. Что-то вы совсем о другом между собой говорите, не о том, о чем со мной. Вам обоим рыбу надо есть, память улучшает, — съехидничал непочтительный отрок, — а то все путаете. Это твой приятель, вот и сними с него за шахер-махер разницу между тем, сколько он тебе говорил, и реальной ценой... Я в обиде не буду.

— Не подначивай, я с ним сам разберусь. Сорок лет знакомы.

* * *

Султанов нервно поправил галстук и взглянул на невозмутимого Огнева.

— Прокурор подписал повтор, комиссия не ответила на наши вопросы в полной мере. Это недолго, час-полтора...

— А я что — против? Надо так надо. Но хочу вам заметить, уважаемый, что по статусу я свидетель, и таскать меня постоянно, если вам или Воробейчику что-то непонятно, это, по меньшей мере, странно... Если вам что-то неясно, вот друг с другом и побеседуйте, — Дмитрий выводил следователя из себя ледяным взглядом и пренебрежительным тоном, — вдруг к консенсусу придете. У меня-то время есть, надо будет, я вам очередное доследование в одни ворота обеспечу. Оснований выше крыши... Все равно работать заставлю, хотите вы этого или нет. Будем воспитывать мисс Марпл [133] в отдельно взятом следственном отделе...

Султанов в бешенстве взглянул на часы.

— Да, Дмитрий Семенович, — с угрозой начал он, — вот вы мне недавно говорили, что кому-то в ближайшее время будет плохо...

— А у вас что, Иса Мухтарович, кто-то заболел?

— Нет, — следователь опешил, — я в смысле уголовного дела...

— Огнев, пожалуйста, — выглянула из кабинета медсестра.

— Дела, дела, — подмигнул Дмитрий. — Сейчас с доктором побеседую и продолжим...

В кабинете сидели давешний профессор и две милые женщины в белых халатах.

— Здравствуйте, доктор! — радостно улыбнулся Огнев.

— Как, опять вы?

— Я, я... А вы что, в постановление не заглянули?

— Так, — профессор вперился в бумаги, — ага, вот оно... Мы несколько вопросов не осветили. Вы в курсе?

— Я ваших ответов не читал, не знаю...

— Начнем с самого элементарного. Скажите, вы легко в контакт с людьми входите?

— Смотря с какими.

— Это не ответ...

— А у вас — не вопрос, — парировал Огнев, — абстракция какая-то...

— Хорошо. Конкретизирую — в рабочем коллективе.

— Достаточно легко.

— И это все?

— А вы еще конкретнее попытайтесь...

— В игрушки вздумали играть? Ладно... Как вы объясните то, что свидетели обвинения, — профессор подчеркнул слово «обвинение», — говорят, что неоднократно ловили вас на вранье? — Доктор прищурился, словно уже можно было праздновать победу.

Огнев зевнул.

— Обвинение покажите, а то я опять не в курсе...

— Бывшего обвинения, — согласился профессор.

— Глупостью свидетелей. Так не бывает. Либо я — врун, но тогда мне денег никто не даст, либо врут свидетели... Одно из двух. Они просто пытались, в меру своего скорбного ума, побольше меня пообвинять, ну и попались в свою же ловушку... Нормальный синдром умственной отсталости...

— Постарайтесь обойтись без диагнозов.

— Почему это? — Профессор, конечно, был далеко не дурак, но отличить сознательную развязность от раздражения вряд ли мог. Небольшой скандальчик не повредит, пусть следствие отвлекается.

— Здесь определения даю я, — с расстановкой сказал профессор, — и постарайтесь это запомнить.

— Еще чего! Буду я себе голову ерундой забивать, — своей тупостью сцена напоминала встречу двух малолетних дворовых хулиганов. Для большего антуража можно было бы сплюнуть на пол. Приглашенные врачи были в недоумении. Глава комиссии взял себя в руки.

— Итак, вы утверждаете, что специальных навыков не имеете?

— В чем?

— Ага, — обрадовался профессор, — вот вы уже не столь категоричны, как раньше! А в прошлый раз вы все отрицали. Ну-ну, посмотрим...

— Куда посмотрим?

— В бумаги, тут мно-огое есть... И по поводу навыков, и по поводу угроз.

— Кому это я угрожал? Вам?

— Нет, пока вы до этого не дошли. Вот, пожалуйста, гражданин Ковалевский утверждает, что вы обещали его застрелить посредством пули в голову...

— А что, есть другой способ? Вот пусть Колюня свои слова и объясняет.

— Вам совсем на это сказать нечего?

— Почему же. Яркий пример очередного маниакального бреда. Вы что, сами не видите — то я аферист, то убийца какой-то... Так не бывает. Если я хотел с потерпевшим расправиться, почему же он до сих пор жив? Я промахнулся, что ли? А где тогда пресловутая пуля?

— Но ведь вы это говорили! — разъярился профессор.

— А вы что, рядом стояли? Лечиться Ковалевскому надо, вот и все угрозы мои.

— Хорошо, разговор доказать нельзя. А письмо?

— Вот так новость! Какое письмо?

— Следствие утверждает, что вы прислали Ковалевскому записку угрожающего содержания...

— А почему мне об этом неизвестно?

— Следователь должен был вам сказать!

— Но не сказал! И перестаньте повышать голос!

— Извините.

— Я не Дубровский, а Колюня — не Маша, чтоб в переписке состоять, через дупло старого дуба... Дуб, конечно, следователь, но молодой!

— Так вы не писали письмо?

— Нет, я вам уже говорил. Я что, на идиота похож? Зачем мне Ковалевскому письма писать, если я ему могу по телефону все сказать?

— Ну, не знаю, — профессор задумался. — А следствию зачем это?

— Вот вы у следователя и спросите. Я материалы дела смотреть не имею права, откуда мне знать, что там понапихано... Может, для объема.

На самом деле письмо было. В контору к Ковалевскому проникли без труда, и, хотя термитов еще не достали, давящийся от смеха Огнев напечатал на личной пишущей машинке бизнесмена жутко злобное послание, пообещав «полоснуть бритвой по глазам» и «разрезав горло, вытащить язык». Его подпись коряво подделал Комбижирик, участвовавший в ночном походе. Судя по всему, недалекий владелец фирмы «Наш Дом ЛТД» примчался к Воробейчику, и тот поручил Султанову разобраться. Наученный горьким опытом Иса не спешил демонстрировать письмо Огневу.

— Позовите следователя, — устало попросил профессор.

Дмитрий вышел в коридор и поманил Султанова. Тот резво вскочил.

— Что?

— Вас профессор видеть хочет. Злой, ужас! Вас дубом назвал, это я не от себя, цитирую. Хотел его переубедить, да он и слушать не хочет...

* * *

— А зачем было его мочить? Зачем пальбу устроили? — удивлялся Денис. — Работали-работали, гадости разные придумывали, с морфином, с травой. А тут — на тебе, из автомата, и все дела. Чего ж раньше так не решили?

— Получилось так, — шумно вздохнул Горыныч.

— Да-а? — Рыбаков с подозрением взглянул на остальных собравшихся. — А стволы сами выстрелили?

В полуподвальчике, носящем гордое имя «АОЗТ “Гигант”», шло обсуждение результатов операции «Белая лошадь». Даже скорее не обсуждение, а повествование участников не присутствовавшему в «Белой лошади» Денису, некое ток-шоу.

— Там без вины виноватые уже собираются лапу на грунт дрюкнуть [134] и в РУБОП следаков слить, — сказал Ди-Ди Севен.

— И много хотят дать?

— Не знаю, но их довели уже. Целыми группами на допросы таскают. Может, следачки так намекают, мол, заслать денежку надобно, — Ди-Ди Севен пожал плечами.

— Только вы в этом участия не принимайте! — предупредил Рыбаков. — А то надаете ценных советов, вас вместе с ними и повяжут. Меня одного на всех, как в «Пулкове», не хватит...

Коллектив дружно заржал.

Случай в гостинице «Пулковская» был, с точки зрения братвы, хрестоматийным, супероригинальным и единственным в своем роде.

В ресторане на первом этаже, где мирно кушали представители самых разных команд, национальностей и слоев общества, как-то вечером появилась группа захвата в гражданке из районного отдела милиции, имевшая цель завладеть Гоблином по обвинению в изнасиловании. К слову сказать, Гоблин никогда ни о чем таком не помышлял, жил с постоянной девушкой и вполне был устроен в жизни. Дельце состряпал злопамятный начальник райотдела, привлекший для заявы пятидесятивосьмилетнюю стукачку, из бывших. Один взгляд на нее мог опровергнуть любые предположения о «виновности» Гоблина, но заява есть заява.

Обида стража порядка заключалась в том, что, когда он, после работы по обычаю в дымину пьяный, сделал замечание в нецензурной форме прогуливающему своего «кавказца» Гоблину, то был помещен последним в железный ящик с надписью «бак для мусора». Сцену эту наблюдали почти все жители окрестных домов и сочли справедливой — ни Гоблин, ни «кавказец» никого не трогали, а орать матом на всю улицу непедагогично, особенно человеку в форме. К тому же фамилия начальника райотдела была Неттин. Страдающий необратимыми процессами в печени и мозгу и прозванный на следующий день «товарищем Нетто из мусорного Брутто», подполковник решил Гоблина «проучить». На счастье, о приезде ментов было сообщено бдительным швейцаром и передано через официанта заинтересованным лицам.

Ситуация складывалась тупиковая, команда приготовилась к отвлекающей махаловке, к соседним столикам отправились гонцы. Однако интеллектуал Денис попросил десять минут и, позаимствовав у соседа кольт, подошел к распорядителю ансамбля, игравшего в ресторане, и что-то зашептал на ухо. Тот позеленел. Рыбаков незаметно продемонстрировал «аргумент», и распорядитель вынужден был согласиться. Минут через пять, сразу после «белого» танца, бледный и трясущийся солист объявил «голубой». Горыныч, танцевавший со своей подругой, чуть не кинулся глушить весь оркестр, но был остановлен Садистом.

Невозмутимый Денис легко поднялся, прошел к столику Гоблина и вежливо его пригласил, манерно поклонившись. У половины зала отпали челюсти. Исполнив нечто вроде мазурки, парочка скрылась за портьерой, где Гоблин тут же растворился в лабиринте подсобных помещений, а Денис со скорбным видом вернулся в зал.

Группа захвата билась в истерике, во время танца они плевались и отворачивались, а после было уже поздно, Гоблин исчез. Дениса хотели было задержать, чтоб отомстить за неудачу, но тут за него вступились все бритоголовые «правозащитники», ставшие вдруг ревнителями сексуальных свобод. Да и статью за это дело давно отменили. Рыбаков тоже поорал в общем хоре о том, что «честного гея» зажимают и это нарушение Конституции. Опозоренные «сатрапы» отступили.

К Денису тут же подвалил подвыпивший напомаженный немец с сожалениями об ушедшем «бой-френде» столь симпатичного молодого человека и был крайне удивлен тем, что «прогрессивный рус» засветил ему в глаз... Сочтя такое поведение следствием глубокой душевной травмы от утраты возлюбленного, немец снова открыл рот, но был сметен подоспевшим Ортопедом и очнулся только на следующее утро.

«Дело об изнасиловании», естественно, развалилось через два дня, но команда еще долго купалась в лучах славы за столь фантастическую шуточку над ментами и принимала поздравления.

— Ну, так по какому вопросу вы их мочканули? — прервал веселые воспоминания Денис.

— Они с мусорной крышей скорешились, — заявил Тулип, — на нищих лавэ подрубать.

— Но это ведь вроде не ваша тема.

— Нищих в районе Хоттабыч курирует, — пояснил Комбижирик.

— Вот что значит работа с людями, — Денис многозначительно поднял палец, — и голубые ему отстегивают, и попрошайки. Не то что мы, по старинке. Маслину [135] в лоб и по карманам шарить. Меня б хоть предупредили, я в стороне стоять не привык.

— Тебя Антон сказал беречь, — вздохнул Горыныч, — а то, что... мы ж понимаем, тебе тоже хочется, но старший лучше знает...

— А снова не начнется?

— Не... Эти козлы свалили, как главного замочили...

— Ну-ну... Только свято место пусто не бывает. Эти ушли, другие придут... Та же крыша мусорская...

— Им Хоттабыч сам рога обломает, — сказал Тулип.

— Пацаны, постойте! — вдруг встрял Садист. — Диня же самого главного не знает. Это не просто на нищих бизнес. Они через крысу прокурорскую с приютом для ненормальных договорились...

— Как это? — поразился Рыбаков.

— А так! Ихний козел в прокуратуре сначала в своем районе с квартирами подсуетился... Ну, людей на лечение отправляют, там на год-два, а он тем временем через барыгу одного квартиры и впаривает, нотариус свой есть... Те вылечиваются, а идти некуда...

— Та-ак... Кто барыга, не знаете?

— Не выясняли. Надо будет, вычислим...

— И что дальше там происходило?

— Урод этот, жмурик, фонд организовал, типа, благотворительный, якобы работой обеспечить, чтобы чуть дурдому денежкой помочь... По утрам приезжали, трудоспособных набирали и до вечера с шапками в метро ставили.

— Что-то все это мне смутно знакомо. Кто-то совсем недавно мне похожие вещи рассказывал... Блин, не помню. Или прочитал где?.. Ладно, если что, в благородном деле поможете?

— Базара ноль, — за всех ответил Кабаныч.

* * *

Денис созвонился с Ковалевским и встретился с ним в кафе «Вилия» на Литейном.

Коммерсант, важно надувая щеки, рассказал о последних событиях в мире бизнеса, дал свою трактовку положения на рынке недвижимости и ситуации на бирже. От бессмысленного набора слов Дениса тошнило, но приходилось кивать, изображая, что «бизнесмен» открывает ему какие-то новые горизонты. Хотя было и несколько положительных моментов — Ковалевский гордо засветил «лопату» [136] с солидной пачкой долларов, проговорился о своем партнере, сотруднике милиции, с которым он вместе химичил с нежилым фондом и квартирами алкоголиков, и сообщил, что с ним «лучше не связываться», приведя в пример историю с Огневым. Правда, в своей интерпретации. Из повествования следовало, что отважный барыга чувствует себя практически равным Господу Богу, карая и наказывая по «мере необходимости». Любой, не выполнивший своих обязательств перед Ковалевским, которые, кстати, определял коммерсант по собственному разумению, подвергался унижениям и преследованию. Для этого, вещал Николай Ефимович, у него есть «свои менты» и охранное агентство.

Рыбаков восхитился предусмотрительностью собеседника и вывел его на подробности. Ковалевский, цедя сквозь зубы и лучась от собственной крутизны, объяснил и про родство с сотрудником прокуратуры, и про «сидящего на подкорме» следователя Яичко, и про Анискиных из сыскного бюро. Даже похвастался, что якобы переспал с директрисой этого самого бюро, некой Фомичевой. Видимо, впечатление от бизнесмена было столь сильно, что, по словам Николая, она уже «достала его звонками».

Единственное, что не удалось выяснить, так это имеет ли Ковалевский отношение к квартирам психически ненормальных людей. Рыбаков, которого сомнения не покинули, решил оставить эту тему на будущее... Почему он решил, что Николай может быть при делах, Денис не мог себе объяснить, вроде тот ни о чем таком не говорил. Но наслаивались и завязки в прокуратуре, и интерес к недвижимости, и купленные менты, и проект Ковалевского о создании общественного движения «За права очередников», и многое другое.

Особенно общественное движение, якобы имеющее цель помочь несчастным очередникам. Рыбаков прекрасно знал, чем это обычно заканчивается. Через два-три года «очередники» пополнят ряды «обманутых вкладчиков», а председатель движения и главный бухгалтер ударятся в бега. Городская прокуратура вынуждена будет возбудить уголовное дело и начнет вяло искать десяток-другой граждан, исчезнувших в процессе переезда из коммуналок в квартиры улучшенной планировки. Еще через пять лет дело заглохнет и расследование приостановят.

В середине разговора в кафе совершенно неожиданно вломились Садист, Горыныч и Тихий. Будто другого места перекусить не нашлось. Горыныч на пороге открыл было рот, но Садист успел успокоить приветливого братана тычком в бок. Сразу было видно, что Рыбаков занят делом, иначе бы не нацепил элегантные очки и не выглядел бы провинциальным брокером. Троица разместилась в углу, за спиной у Ковалевского, для разминки поорала на нерасторопного официанта и приступила к приему внутрь белковых масс, то бишь шашлыка. Горыныч раз в минуту отрывался от еды и показывал Денису сцепленные руки. Мол, мы здесь, только мигни, твоего собеседника враз унесут, сообразить не успеет!

«Интересно, — подумал Рыбаков, — если я знак подам, они здесь Николашу замесят или на улице пристанут? Главное сейчас — невозмутимость, следить за собой, а то Горыныч не так что-нибудь поймет, в секунду ведь из-под Коваля стул вышибут и сверху прыгнут...»

Ковалевский разбубнился о строительстве дома, на который выделяется кредит под гарантии местной администрации. Это было уже что-то конкретное. Естественно, глуповатый и жадный Николай искал пути обкрутки денег. Денис вскользь упомянул о шапочном знакомстве с управляющим одного из банков Министерства обороны и затронул выгодную тему новых технологий. Ковалевский схватился за обе идеи, выяснил, что у «Миши» высшее техническое образование, и нудно попытался склонить его к сотрудничеству, сразу пообещав место заместителя генерального директора в своей фирме — «Михайлов» пожал плечами и пообещал подумать.

Барыга сел на крючок крепко, радужные перспективы — ничего не делать, получать много денег — застряли в его мозгу еще в раннем детстве, когда он месил грязь в деревеньке под Брянском. Тогда ему мерещились комсомольская или партийная карьера, спецраспределитель, «Волга» в личном пользовании, отдых в самой настоящей Болгарии, угодливые лица подчиненных, теперь — роскошные особняки во Флориде, коллекции спортивных машин, златокудрые любовницы, перстень с двадцатикаратным бриллиантом, приемы в его честь. «Михайлов» был подходящим кадром для использования, очередной ступенькой к успеху. Свою работу сделает, и хорошо, пусть валит от греха подальше. Ковалевского злить опасно, «его» менты и детективы кого хошь «уделают». То, что в ситуации с Огневым он крупно прокололся и уже против него было возбуждено дело, Колюню волновало мало — Воробейчик прикроет, вовремя сообщил, когда жареным запахло. Пусть теперь ищут, время пройдет, и все заглохнет. Жаль, следователя сменили, с Поляковой Ковалевский успел договориться, денег пообещал. Но, к счастью, не дал и спокойно дела делал. Тетка закомплексованная, мужика нет, воспитание бабье — импозантный бизнесмен не мог такой не понравиться. Из кожи вон лезла, вернее, из жировых складок. Тянула, дело приостанавливала, Огневу врала — ну и ладненько. Как ситуация переменилась — адью, красотка перезревшая, сама разбирайся.

Ковалевский настоял отвезти «Михайлова» — к Невскому, тот был вынужден согласиться.

Горыныч грустно проводил их взглядом.

* * *

— У тебя есть план? — спросила Ксения.

— А как же! — рассеянно брякнул Денис. — Туркменский, целый коробок, для себя держу...

— Может, в другое время веселиться будешь?

— Ага...

— Ну, так ты подумал?

— А что тут думать? Берем барыгу на доктора [137], и все дела...

— А он клюнет?

— Естественно. Они все клюют, только подсекай... Когда я ему суммы про патенты впарил, думал, уделается от счастья.

— А он в ментовку не дернет?

— Дернет. Обязательно. Ну и что? Ему же хуже, его там тоже обуют, менты страсть как любят таких сладеньких... Он им еще мой розыск оплачивать будет, они смогут его по полной программе разгрузить [138].

— А искать будут?

— Не-а. Зачем им? Расскажут ему, как ночей не спали, по городу бегали. А денежки его пропьют.

— А если честные попадуться?

— Ну и что? А как меня искать? По описанию Ковалевского? Так всю жизнь копаться можно. А насчет честных... Это сказочные персонажи. Не бывает. Ты скорее начальника ГУВД встретишь, патрулирующего улицы на белом единороге, чем мента-альтруиста. И потом, у Коваля же биокомпьютер останется, а то, что он помер — так кормил плохо. Еще гестаповцы [139] налетят, они его год валандать будут. Ничего себе, барыга стратегические секреты упер! Лафа для «глубинного бурения»...

— Ты Котовскому только про единорога не говори...

— А он и без меня знает. У него соседи по кабинетам на новых «японцах» катаются, а зарплаты полгода нет. Удивил ежа голой задницей. Вон парень этот, я тебе рассказывал, Димон, просветил меня, как он с ментовкой бодается. Как мент или прокурорский — так либо крючковатый [140], либо дебил... К ним других не берут.

— Категорично.

— А то! Конечно, нет правил без исключений, менты правильные где-то существуют, и прокуроры есть нормальные... Вон, Кивиныча читаешь, веришь — есть, на улицу выходишь — так, как Станиславский, не верю! Димка поначалу тоже верил, теперь плюется — первый следак, Яичко, — пьянь и дурак набитый, на подсосе у барыги, Ковалевского то есть. Да и не у него одного. В другое отделение дело перекинули — там в другую сторону уклон. Следак — УПК на ножках — за собственную независимость борется. Причем почему-то с Димоном, хотя тот на нее и не посягал. На Ковалевского вымогательство возбудили, вся доказуха есть, так корыто дворницкое [141] — баба-кретинка, заместо следствия мужиков себе ищет. Жопа в два обхвата, глазками туда-сюда... Если форму наденет, будет, блин, пюре в мундире... Пять раз дело приостанавливала за «болезнью» барыги, даже обвинение не предъявила. Димон по прокурорам бегал — без толку, те сидят, виноград [142] выращивают. К Недоделко на прием пробился — и что? В кабинет зашел, там этот с замами своими сидит, смородину жрет, кто-то с дачи привез. Димону не предложили даже! А может, он тоже ягоды любит. Заяву прочитал и начальственно так бросил — свободны, разберемся! А сам в вазочке рукой шарит, ягодки себе покрупнее выбирает. Помощничек его лебезит, про достоинства кустиков да чернозема рассказывает... Тут беда у заявителя, а этот витамин лопает... Приличный человек с собой бы дал, в кулечке. Не обеднеет, а посетителю приятно: как-никак хоть ягодок покушает, добрее на мир смотреть будет. Так нет! Сами сожрали. Потом Димон еще в Управление Собственной Безопасности сходил, там наобещали, а полгода — ни ответа, ни привета, типа, разбираются... В городской прокуратуре от него стонут, а дела — ноль, одни бумажки бессмысленные присылают...

— Грустная картина...

— Угу... Диарама «Утро с похмелья», на всю страну. С Ковалевским по-тихому надо, бабки — в карман и деру... А менты пусть аликов [143] ловят и шмонают...

* * *

— Вот это да! — восхитился Ванготтов. — И как это работает?

— Видишь ли, Егор, — Денис гордо взирал из кресла, — это гель специальный, с какими-то хитрыми электромагнитными характеристиками. Стенки сделаны из диэлектрика, жидкость внутри — проводящая. Ток пустил, вот он и дергается...

Коробка с «биопроцессором» выглядела впечатляюще — некий аквариум с сине-зеленой медузой, зависшей в десятке сантиметров от дна. Медуза перетекала в различные формы, сжималась и выбрасывала отростки.

— Всего сто баксов! А какая вещь!

— Да, — Егор обошел вместилище «биомассы». — А что от меня нужно?

— Ты будешь великим и могучим электриком, правой рукой гения — создателя этого чуда, то есть меня. Ты сделаешь так, что биокомпьютер заработает!

— Ты что, совсем свихнулся? Как, по-твоему, я это сделаю?

— Не гони гусей, друг Диванчик. Неужели ты думаешь, что я мог бы тебе предложить что-то сверхъестественное, что повредило бы твоему нежному, но, увы, слабому разуму? Шнур питания видишь, который к монитору идет?

— Ну...

— Контакт «земли» на вилке видишь?

— Ну.

— Не нукай. Вот посредством этого нехитрого приспособления мы и будем руководить нашим маленьким, но, к несчастью, безмозглым другом. Нормальный «пентиум» будет в соседней квартире... Никаких дополнительных шнуров, как ты сам и говорил. Только в розетку. Проверять можно сколько хочешь, нет ничего больше. Как тебе идея?

— Изящно, — Егор взял шнур, — не подкопаешься. Да, Диня, я бы не сообразил. Так, здесь мы скоммутируем.

— И все вместе мутируем, — скаламбурил Рыбаков. — Как в принципе?

— Хорошо. Сложностей я не вижу, дня три работы...

— Учти, «винта» [144] у него тоже нет.

— Как нет?

— Ну, это в биокомпьютере нет. Тут, типа, процессор и память в одном флаконе. У тебя же весь мозг в голове, а не так, что одно полушарие под черепом, а другое... — Рыбаков замолчал.

«Интересно, на что он намекает?» — подумал Егор.

— Логично. Да, памяти у него быть не должно, и оперативной тоже...

— Естественно. Здесь пять вещей — «аквариум», монитор, клавиатура, его личная видеокамера, типа глаза, которым он на окружающий мир смотрит, и вот этот ящик, я его назвал «коммутационный». Якобы для преобразования сигналов в понятные нам символы. Ну, все как положено.

— Так, но при включении второй компьютер выдает информацию о своем процессоре...

— Ну какой же ты тупой! Он не выключается! Там оператор будет!

— А, да! А перебои с электричеством?

— Вот, аккумулятор на этот случай стоит.

— А если они захотят на аккумуляторе проверить?

— Да, недодумал, — Денис почесал затылок, — могут... Выходит, я тоже тупой... Вторая серия «Тупой и еще тупее», Ванготгов и Рыбаков снова на арене...

— Не переживай. Давай я инфракрасное управление сделаю, дублирующую систему. На потолке разместим, а на этом блоке — приемник, а? Пусть от сети отключают, не поможет...

— Верно. С меня за усовершенствование причитается... Сколько тебе времени и денег надо?

— Компьютер в соседней квартире уже есть?

— Ага. Супермашина, «пень» второй, винчестер на девять гигабайт, оперативка — двести пятьдесят два «метра»... Вся мультимедия. Три с полтиной отдал. Закончим — он твой.

— Серьезно?

— Обижаешь, в натуре. Слово афериста.

— Тогда, по деньгам... штуки две. Времени — за неделю справлюсь.

— Держи четыре.

— Четыре много.

— Не стони! Много — не мало. Не экономь, прижимистый ты наш. Вот тебе ключ от второй квартиры, это соседний подъезд, номер — на брелке.

— Ага. Я еще факс-модем прикуплю, типа, для общения в «Интернете». Немного его переделаю...

— Это по-нашему. Я тебе в помощь нужен?

— Пока нет.

— На всякий случай смотри, — Денис подошел к самому обычному стенному шкафу и открыл дверцу — вот! — Задняя стенка съехала в сторону, обнажая проход в стене. — Можешь из квартиры в квартиру так ходить, чего по лестницам бегать. Сам лично стену долбил, умаялся вусмерть.

— Нормально, — Егор заглянул в проем. — А-а, вот и компьютер!

Глава 19

Как многое, в натуре, не сбылось

На пороге родительской квартиры Дениса встретил мрачный папик.

— Ты что с Гришей натворил?

— Не понял.

— Зачем ты мне сказал, что продал часы за двадцать пять тысяч долларов, а сам взял восемьдесят?

— Ты что?! — Денис едва не выронил сумку. — Кто тебе этот бред наплел?

— Гриша час назад звонил. Он в магазине был...

— Врет твой Абрамович. Хочешь, сам в магазин съезди.

— И племянник его видел, что восемьдесят. Они вместе там были.

— Когда?

— Сегодня, — не сообразил отец.

— Угу. Как же это получается? Часы две недели как проданы, а ценник все висит? — съязвил Денис. — Ты соображаешь, когда тебе подобную ахинею несут?

Александр Николаевич стал соображать, морща лоб.

— Сейчас я твоему Грише позвоню, разберусь. Ты параллельную трубочку возьми, послушай... — Денис набрал номер.

Было занято.

В течение полутора часов трубку так и не положили, телефон меланхолично работал на автодозвон, но без толку. Денис озверел от Рыбакова-старшего, верещавшего о порядочности Абрамовича и чувстве глубокого душевного неудобства по отношению к «несчастному» сокурснику.

— Отец, если хочешь, я тебя сейчас до магазина довезу, сам квитанцию посмотришь.

— Да не поеду я никуда! Сам реши с ним вопрос, отдай деньги, и все.

— Я ему восемьдесят тысяч вместо двадцати пяти отдавать не собираюсь. С какой стати?

— Но он же видел цену! — возопил Александр Николаевич.

— Где он ее видел? — заорал Денис. — Во сне? Да такая цена за его часы просто нереальна! Ты что, сам не понимаешь? Возьми каталог, листы продажи посмотри!

— Да, действительно, — вроде успокоился предок. — Может, он с рублями перепутал?

— Конечно, жди! Твой Абрамович что-то крутит, я ему башку отверну!

— Не смей его трогать! — снова разошелся глава семьи. — Он не виноват, пожилой человек, мог ошибиться!

— А что он в обратную сторону не ошибся? Сказал бы, что пятьсот долларов видел! И нет претензий! Я бы ему шестьсот отдал! Твоему Мульевичу надо пейсы тупой бритвой соскоблить! Ничего, я на него Ортопеда натравлю, он ему устроит Шестидневную войну!

— В Шестидневной евреи победили, — напомнил исторически подкованный папик.

— А теперь будет наоборот! Ортопед за арабов реванш возьмет! Он давно никого не глушил, развеется...

— Гриша — человек порядочный! — провозгласил Александр Николаевич.

— Твой Гриша — порядочная сволочь! Мало того что он по поводу паспорта наблудил... Спокойно, молчи! Я в ОВИРе проверил! Нет у этого урода никакого загранпаспорта и не обращался он туда. Так он нас еще под налоговую подставил! Не отвечай, я знаю, что честному человеку бояться нечего! Ничего, я превентивно по «телефону доверия» им стуканул, во избежание — очень ребята обрадовались, там одни хохлы работают, им жидов погонять — за счастье, любовь к погромам в крови. И когда деньги отдавать буду, продублирую, пусть его тепленьким и потрясут!

— Это некрасиво! — патетично воздел руки отец.

— А других подставлять — красиво? Вот пусть он с ментами эту тему и обсудит — откуда часы, чего сам не продавал, почему налоги платить не хочет. Там к нему вопросов много будет...

Дня три об Абрамовиче не было никаких известий. Телефон в его квартире то молчал, то был хронически занят. Денис плюнул на все это и сообщил отцу, что, когда Григорию понадобятся деньги, пусть сам изыскивает способ связаться. Рыбаков-старший уже стал сомневаться в крепости рассудка приятеля, устроившего истерику по телефону и исчезнувшего вместе со своей женой. Он со скрипом согласился с предложением сына и занялся своими делами.

* * *

Капитан милиции, нанятый избитым в сберкассе коммерсантом, вновь заступил на «боевой пост» у дома Глюка.

Распорядок дня «заказа» не поддавался определению, Аркадий жил один и появлялся когда хотел. Наниматель торопил, обида его не остывала, и он сам хотел лично убедиться в «справедливой каре».

Подходящего момента все не выпадало. То Глюк появлялся в компании трех-четырех собратьев, то народу было слишком много. Выполнение заказа все откладывалось, капитан, представлявший себя героем полицейского боевика, нервничал. В своих фантазиях он лелеял свой образ как бесстрашного «копа» и даже в жизни иногда копировал повадки киноперсонажей.

* * *

— Ну что вы, Иса Мухтарович, как «Тамагочи» [145] себя ведете, — Огнев развалился на стуле.

Султанов вызвал его на очередной допрос и сам был этому не рад.

— Почему это?

— Да через каждый час пищать начинаете, будто я вас не покормил. Жалко, кнопочки отключения не предусмотрели...

Султанов почернел. Опять эта дурацкая идейка Воробейчика — вызывать Огнева через день — отражалась на нервах следователя. Жертва «ментовско-психиатрического беспредела» чувствовала себя уверенно и язвила. Про таких оппонентов в школе милиции не рассказывали. Считалось, что обычные граждане должны дрожать только от одного вида грозного следователя. Но не уточнялось, что большинство дрожит от еле сдерживаемого смеха.

— Ну что вы замолчали, продолжим?

— Хорошо, — Султанов сжал зубы. — По экспертизе все ясно...

— Кому ясно? Вы мне так заключение и не показали. А я расписаться должен. Опять нарушаем?

— Нет заключения...

— Что-о? Как это нет?

— Они не смогли разобраться... Рекомендуют стационарное обследование, а я вас положить без вашего согласия не могу. А вы его не дадите...

— Не дам. Тут вы правы. Ну что же, примерно этого я и ожидал.

— Так уж и ожидали!

— Представьте себе, да. Когда врачи по стольку лет работают, любое не укладывающееся в их рамки поведение воспринимается как патология. Это общеизвестно. Грустно, конечно, но других врачей нет. И в сущности, это ничего в наших с вами взаимоотношениях не меняет. Ладно, что за вопросики вы на этот раз приготовили?

— Я хотел бы побольше узнать о ваших прежних местах работы.

— А зачем?

— Для объективности...

— Ну у вас же есть ксерокопия моей трудовой книжки, вот и посылайте запрос.

— Я уже запрашивал, не судимы ли вы, — со значением сказал следователь.

— Ну и как?

— Не судимы... — признался Султанов.

— А вы сомневались?

— Я обязан все проверять. Потом выписал постановление об отказе в почерковедческой экспертизе.

— Почему?

— Анонимки не рассматриваем.

— Тоже верно. Вы знаете, мне ситуация в вашем следственном отделе напоминает распространенную современную напасть — преждевременное семяизвержение, в процессуальном смысле. Но вы не беспокойтесь, в Горпрокуратуре отличные врачи, самые действенные методики, вплоть до увольнения... Что вы так побледнели? Какие-то проблемы?

— Скажите, за что вы так к следствию относитесь?

— Я вам расскажу одну историю, надеюсь, поймете. Мой покойный тесть однажды спас на дороге женщину. Ее буквально за секунду до этого сбила машина. Та машина умчалась, ну, а тесть, человек порядочный, выскочил, женщину — в свою, и в больницу. Там — сразу на операцию и, естественно, вызвали милицию. Те приехали и задержали, вы думаете кого? Правильно, тестя! У него на машине — ни одной царапинки, женщина переломана вся, если бы он сбил — всю морду его «копеечке» снесло бы. А менты все равно талдычат — ты сбил, ирод! Признавайся, иначе в тюрьму поедешь! Идиоту ясно, что тесть ни при чем! Нет, мурыжили месяц, машину полгода не отдавали, вызывали, пугали... Так вот, когда все кончилось, он и сказал — единственное, чего они добились, так это того, что в следующий раз он мимо проедет, не остановится, пусть человек умирает, пусть... Если сами нелюди, так кто ж помогать будет? Или относиться нормально? Теперь, надеюсь, ясно, что человек после двух лет издевок чувствует? У вас практику надо ввести — перед тем как на работу в милицию брать, надо на кандидата уголовное дело завести, побуцкать [146] пару раз омоновскими дубинками, месяцок в камере продержать человек на шестьдесят, соседям при обыске сообщить — вот, мол, ворюгу задержали, все уже доказано — и половину вещичек не вернуть. Вот тогда чувствовать начнете, что значит с другой стороны стола сидеть и стоит ли вообще в органы идти работать. А так, — Огнев махнул рукой, — только вседозволенность и воспитывается... Я когда по телевизору вижу, что сотрудника милиции убили, каждый раз думаю — а вдруг именно этот честным и порядочным человеком был? Теперь такие мысли все реже приходят... И не мне одному. Стыдно должно быть, ведь это вы народу служить должны, а не наоборот...

* * *

Абрамович никуда из города не пропадал. Он спокойно переместился на квартиру племянника и жил там, ожидая результатов своих воплей о деньгах за проданные часы.

Дело было в том, что Григорий Мульевич вдруг вообразил себя крутым бандитом и отчего-то ожидал, что Денис Рыбаков от испуга соберет и вручит ему требуемые восемьдесят тысяч долларов. Откуда появились такие выводы и взгляды на жизнь, окружающие знать не могли, эти изменения произошли в самых сокровенных глубинах сознания Абрамовича и были результатом общения со своим племянником и его дружками.

Левушка смог убедить Абрамовича, что «решит вопрос», да и чего сложного — пугануть по разику Александра Николаевича и Дениса, дать по морде, прибегут с денежками, никуда не денутся. Сумма в восемьдесят тысяч полновесных долларов манила. Левушка вытребовал себе половину за «работу». Григорий со стенаниями согласился.

Угрожающий звонок, произведенный Левой лично, действия, однако, не возымел. Денис полминуты послушал замогильный голос, зевнул, назвал собеседника «малолетним петушком», сказал, что, если еще раз услышит подобное, Абрамович о деньгах может забыть, и бросил трубку. Перезванивать Лева не решился, туманно объяснив полезшему с претензиями Абрамовичу, что может быть поставлен определитель номера и «время наступит».

В тот же день вечером Григория привезли к служебному выходу из Эрмитажа, и он показал Александра Николаевича выбранному «исполнителю», худосочному приятелю Левушки, горевшему желанием получить свою «законную долю» с выбиваемых денег. Григорий зачем-то поддержал идею племянника, дескать, нужно сначала хорошенько «отметелить» обоих Рыбаковых, а потом заводить разговор о сумме. Уровень его познаний в подобных делах был нулевой.

* * *

«Биокомпьютер» сиял. Егор так мастерски упрятал управление, что даже Денис, знавший суть конструкции, не мог найти ни одного подозрительного места. Экспонат впечатлял, создавалось ощущение прикосновения к будущему.

По углам на потолке располагалась инфракрасная система управления. Аквариум с «процессором» был вмонтирован в здоровенный металлический стол, привинченный к полу.

— Две пятьсот потратил, — отчитался Егор, — я еще подляночку на клавиатуру вывел — разрядники установил, если нужно, то незаконный пользователь по рукам четыреста вольт получит...

— Не много?

— Нет, сила тока мизерная...

— А произвольное срабатывание?

— Исключено... Я целый пульт, как в ракетном бункере, для оператора установил. Управление только оттуда.

— Освети в общих чертах, — попросил Денис, — хотелось бы представить себе метод нашей работы. По ходу дела я уточнять буду...

— Итак, — Егор сел в кресло перед экраном, — для начала... На монитор в этой комнате попадает только та информация, которую захочет показать оператор. Ни характеристики машины, ни программы не проходят. Здесь — только цветовые переливы на экране.

— Так...

— По желанию оператора можно увеличивать амплитуду колебаний тока в аквариуме — параллельно с силовой установкой и генератором случайных чисел я установил трансформатор, как на детской железной дороге. Крутишь верньер и получаешь нужную частоту, быстрее или медленнее процессор сокращается.

— Ага, а зачем?

— Если вопрос сложный, можно изобразить, что наш юный друг усиленно думает...

— Замечательно и достоверно.

— Информация идет блоками. То есть — существует набор ответов. Глупо было бы печатать по букве, живое существо так не думает и не отвечает.

— Логично.

— Я сделал еще маленькое нововведение — ответы высвечиваются с разной степенью интенсивности и разными шрифтами.

— Поясни...

— Каждый ответ отличается визуально от остальных — по насыщенности фона, размеру и четкости букв, шрифту и положению на экране. Причем ответы высвечиваются, а не появляются сразу — как бы выплывают из глубины экрана, а потом меркнут. Я написал программу, типа редактора, так она не допускает повторов в оформлении — тут сотни миллионов комбинаций... И еще, надо ключевые слова подобрать, чтобы оператор фон выбирал якобы по настроению процессора — красный, значит злится, зеленый — все хорошо, и так далее... Или проще — пусть оператор просто кнопки жмет...

— Лучше проще, иначе запутаемся, — Денис обошел стол. — А как объяснить, что стол к полу привинчен?

— Для исключения вибрации или падения. Так во всех лабораториях делают.

— Верно. Видеокамера поворачивается?

— Конечно. Там же моторчик — угол девяносто градусов, берет всю комнату. В коридоре — дополнительная, кухню тоже захватывает... Я ее за зеркалом замаскировал, поставил стекло Гизелла [147]. У оператора — два экрана, с монитором соединены, так что на визави можно за десять секунд карикатуру нарисовать и на экран вывести.

— Здорово. Повышает достоверность.

— Да с таким объемом памяти что хочешь делать можно. Я еще микрофоны вывел, чтобы оператор в курсе разговоров был.

— Молодец. Непотраченные бабки — твоя премия. Можешь еще фенечки придумать?

— Конечно.

— Действуй, корешок ты мой технологичный. Не сильно загружаешься?

— Нет, мне самому интересно...

— Время есть, месяц, как минимум... Что надо — список составь, я куплю...

— Сделаем. Я подумаю, дома еще поработаю.

* * *

— Мусор не забудь выбросить, — Татьяна Сергеевна, мама Дениса, сунула Александру Николаевичу мешок. — Ты во сколько придешь?

— Как обычно, в шесть, — Рыбаков-старший был задумчив, он размышлял о покупке нового каталога монет.

Книга была дорогая, и надо было высчитать расходы.

Лифт долго был занят, Александр Николаевич облокотился на перила. Наконец кабина пришла. Рыбаков-старший поехал вниз, держа перед собой мусор, чтоб не испачкаться — в пакете громоздились плавники и чешуя, на ужин ждали гостей и решили сделать рыбный стол. На первом этаже двери открылись, и Александр Николаевич сделал шаг на площадку. Бац!

От удара очки улетели в угол лифта. Неясная фигура попыталась рвануть вперед, но Рыбаков швырнул мешок прямо перед собой и попал. Склизкая рыбья кожа облепила куртку нападавшего, одетого более чем странно — во все черное. Видимо, он изображал из себя местечкового «ниндзю».

Противник опешил, Рыбаков врезал с левой. Без очков он почти ничего не видел, но нос разбил с первого удара. Тело в черном замахнулось, вступив в лифт. Александр Николаевич уловил движение и шагнул вбок. Нападавший влетел в кабину и оказался в углу, Рыбаков развернулся, и неожиданно получилось так, что собой перегородил выход. Увидев столь интересный расклад, он с гиканьем стал молотить по физиономии противника. Тот слабо тыкал его кулаками в грудь, но тут у Рыбакова было преимущество — куртка из кирзовой кожи могла выдержать нож. Тем более что нападавший был выше ростом и в узкой кабине лифта ему приходилось туго. Да и драться он, похоже, не умел.

Александр Николаевич изловчился и пнул противника в живот, — от удара «ниндзя» отлетел к двери и, воспользовавшись случаем, унесся из парадной.

— Мужик, а тебе что надо было? — заорал Рыбаков, любивший во всем точность и определенность.

Хлопнула дверь, возвестившая о позорном бегстве спарринг-партнера. Рыбаков подобрал очки, поднялся и вступил в квартиру.

— Дорогая, я сегодня рано, — чувство юмора в семье было традиционным.

— Боже, что с тобой?! Сейчас же в ванну! Я йод принесу!

Умывшись и надев новые очки, Рыбаков посмотрел на себя — особо ничего страшного не было, только сильно разбита левая скула.

Зазвонил телефон.

— Да? — Александр Николаевич снял трубку.

— Это был вам первый урок! — звонивший захлебывался от ярости. — Если Абрамович деньги не получит через три дня, всю семью вырежем! Вы поняли?! Сто тысяч долларов!!! — Трубку швырнули.

— Кто это? — Из комнаты вылетела Татьяна Сергеевна.

— От Абрамовича! — недоуменно сказал Рыбаков. — Оказывается, он нанял человека, который на меня напал...

— Звони в милицию и Денису!

* * *

«Вот сука! — Денис был в ярости. — Ничего, сейчас я тебе устрою!»

Он мчался на такси к дому Абрамовича... Телефон у того, как обычно, не отвечал, днем Рыбаков побывал у родителей, позвонил Ксении и собрал «дежурный комплект поджигателя» — канистру с керосином, парочку двухсотграммовых пластиковых бутылочек, флакончик марганцовки, упаковку презервативов и резиновый шланг. С помощью такого комплекта подпалить можно все что угодно. В сумке еще болтался ломик, на случай самообороны или отогнуть чего. Дверь, к примеру.

Вызванные родителями милиционеры развели руками — никаких доказательств против исчезнувшего Абрамовича не имелось, кроме слов Александра Николаевича. Заявление, однако, приняли и пообещали разобраться, когда Григорий Мульевич появится на работе или дома.

Около девяти вечера Денис прошел дворами и осмотрел дом Абрамовича. Окна его квартиры были темные и нежилые. Поджигатель спокойно выждал полчаса, не мелькнет ли какой лучик, но нет, в квартире было пусто. Оставив сумку, Денис с одним ломиком скользнул к гаражу, где Григорий держал свой «Москвич».

На счастье, гараж был железный, и ломик легко раздвинул листы задней стенки, упиравшейся в глухой тупик. Никто Дениса заметить не мог, он спокойно посветил внутрь фонариком-авторучкой. Внутри стоял эталон отечественного автомобилестроения, серый красавец «2141», предмет гордости Абрамовича. Гордиться оставалось недолго, от силы час.

Денис вернулся за сумкой и устроился в проеме у стены. Со двора слышались невнятные звуки включенных телевизоров, на проспекте шуршали автомобили.

Рыбаков аккуратно нацедил в пластиковые бутылочки граммов по сто керосина и отставил их в сторону. Закрепил шланг на горловине канистры, засунул другой конец в щель, образовавшуюся в задней стенке гаража, и, подняв канистру над головой, выпростал ее до капли. Керосин для поджигателя — милое дело, лучше бензина на порядок, почти не испаряется, а мощь горения значения не имеет.

Разделив марганцовку пополам, Денис засыпал ее в резиновые изделия и туго перетянул мертвым узлом, изготовив два мешочка. Теперь надо было спешить. Резиновые мешочки он впихнул в пластиковые бутылочки, завинтил крышки и протолкнул их внутрь гаража. Через пятнадцать минут керосин разъест резину, марганцовка вступит в реакцию и — держись, пархатый! Дотла выгорит, двадцать литров горючки на полу гаража не лечатся!

Ловил такси Денис уже с умиротворенной улыбкой, уехал он в другой конец города, а до дома добирался на метро. На всякий случай.

Полыхнуло здорово, гараж мгновенно превратился в факел. Буквально через полминуты рванули полупустые канистры с бензином, сложенные Абрамовичем у стены. Посыпались стекла, жители одновременно стали звонить в пожарную охрану.

Когда те приехали, тушить фактически было нечего. От гаража Абрамовича и двух соседних — с «Волгой» и «опелем» — остались только перекрученные куски железа. По двору метался владелец «Волги», крича, что он убьет этого дебила Гришу, хранившего бензин в гараже. И действительно, его неоднократно об этом предупреждали остальные автолюбители. Но «самый умный» Абрамович отмахивался, картаво утверждая, что бояться нечего, он всю жизнь так делает.

В протоколе так и записали — самовозгорание бензина в гараже гражданина из такой-то квартиры, происшедшее по халатности и нанесшее ущерб соседям и жильцам дома. Проверять истинные причины никто не стал, стоит ли экспертов вызывать, если и так все ясно. Материал отдали участковому. Абрамовича с нетерпением ждали соседи для производства повторного обрезания, на этот раз — головы.

У своей парадной Денис узрел незнакомый «Запорожец». Он остановился, посмотрел на номер, заглянул в салон.

«Ясно, приехали, голубки, — с неожиданной радостью подумал Рыбаков. — Сейчас я вам устрою».

Закурив, он вальяжно открыл дверь и не спеша проследовал на площадку у лифта. Он не ошибся, у стены привалились двое, внешним видом напоминающие студентов и явно старающиеся скрыть нервозность. На лице того, что повыше, были следы кулаков Александра Николаевича. Видимо, на этот раз они не хотели рисковать и пошли вдвоем.

Денис сжал в кулаке обыкновенное портняжное шило. При длине острия всего в три сантиметра чисто внешне это была безобидная игрушка, чего нельзя сказать о его реальных возможностях. Шило имеет массу преимуществ — незаметно, легко пробивает любую одежду и поражает выбранную точку при минимальном усилии, а раны от тонкого стального жала очень болезненны и заживают долго.

Для самообороны в условиях замкнутого пространства шило — идеальный вариант.

— Тебя не Денис зовут? — нервно обратился высокий.

— Кто, простите? — Правая рука с выступающей иглой опустилась вдоль ноги. Денис скучающе посмотрел на двух придурков и нажал кнопку лифта.

— Не, не он, — протянул тот, что пониже.

— Кого-то ждете? — вежливо спросил Денис.

— Да так, приятеля, — невозмутимость Дениса расслабила готовых к нападению дилетантов. — Можно прикурить?

— Да ради Бога. — Рыбаков протянул сигарету, высокий склонился.

Такой шанс упустить было нельзя.

Денис резко вдавил горящий конец сигареты в глаз попросившего огоньку. Поросячий визг резанул по ушам, экс-«ниндзя» прижал руки к лицу.

Второй не успел сообразить, что происходит, — Денис, развернувшись, засадил маховым движением снизу вверх шило на полную длину точно под гульфик на его джинсах.

Рыбаков сбил с ног ослепленного первого противника и, прыгнув на него сверху, со скоростью швейной машинки натыкал десяток дырок на его бедрах. «Страдалец» развопился еще больше, извиваясь, как змея. Денис отскочил и футбольным ударом, со всей злости, врезал по лицу стоявшему на коленях кандидату в евнухи. «Кандидата» унесло вниз по ступенькам.

Надо было сваливать, на шум могли выглянуть жильцы, а Дениса здесь все знали. И лифт подъехал. Рыбаков на прощание схватил высокого за волосы и приложил мордой о бетонный пол, ломая и без того пострадавший утром нос. Жертва затихла.

Денис соскочил вниз ко второму, обтер рукоятку шила и вложил его в руку лежавшего, крепко сжав его пальцы. Длительное лечение и разборки с ментами были обеспечены обоим.

Он впрыгнул в лифт и прислонился к стене. Его трясло, выброшенный адреналин сказывался, к таким стычкам Денис не привык. Выйдя этажом выше, отправил кабину вниз и прислушался. Снизу раздавался чей-то голос, кто-то причитал. То ли один из раненых, то ли выглянувшие жители нижней площадки. Денис аккуратно и тихо спустился к себе в квартиру.

Ксения напоила мужа чаем, выслушала героический эпос и тщательно проверила одежду — к счастью, следов крови не обнаружила. И все же куртку Дениса вместе со своей забросила в стиральную машину, засыпав добрую долю порошка.

Береженого Бог бережет, но и своей головой думать надо.

Через час, переодевшись в спортивный костюм, с Адольфом на поводке Денис спустился по лестнице. Тел уже не было, стояли грустный участковый и омоновец с автоматом.

— Здравствуйте, — вежливо улыбнулся Денис.

— Да, здравствуйте, — милиционеры посторонились.

— Что-то случилось?

— Хулиганье подралось... — мрачно заявил омоновец. — Вы ничего не слышали? А то двоих в больницу увезли. В реанимацию...

— Да нет, я же на девятом этаже живу.

— А-а, тогда конечно. Но все равно, будьте осторожны!

— Спасибо. Если что, у меня защита есть! — Денис потрепал по загривку питбуля, злобно косившего на стражей порядка.

— Все равно! — важно порекомендовал участковый.

— Обязательно! — кивнул Рыбаков.

...Когда Денис на следующий день поведал о происшедшем Гоблину, тот высоко оценил метод работы шилом и даже записал его в свой блокнот. Авось кому-нибудь пригодится [148].

У обоих пострадавших оказалась посттравматическая амнезия — они напрочь забыли, зачем находились в этом доме и кто на них напал. Что и неудивительно, удары по голове мало кому пользу приносят.

Лева, узнав о происшествии, выпихнул из своей квартиры перепуганного Абрамовича и навсегда забыл о перспективах «бандитского» будущего. Григорий Мульевич, не заезжая домой, спрятался с женой на даче, в двухстах километрах от города, и просидел там четыре месяца.

Глава 20

Парнишка из соседнего кибуца

— Два нарезных, — Глюк сунул деньги в окошечко ларька «Хлеб — Булка».

— Только маслят ему к нарезным не давайте, а то он перемочит тут всех! — завопил кто-то. Глюк обернулся — сзади скалился Денис.

— Блин, Диня, здорово! — обрадовался Аркадий. — Ты че тут делаешь?

— Как что? У меня родители недалеко живут, навещал. Обратно иду — вижу твою могучую спину! Как не подойти!

— А-а! Зайдешь ко мне?

— Давай! Кофеем угостишь?

— Спрашиваешь! Я тебе такой щас телевизор покажу, закачаешься! Вчера купил... Ди-Ди-Ди-Альфа! Тридцать три дюйма! — похвастался Глюк по дороге. — Картинка — ваще!

— Может, нам Ди-Ди Севена переименовать? — предложил Денис. — Пусть немножечко «Панасоником» побудет, пульт дистанционного управления для него сделаем...

Они подошли к девятиэтажке Глюка.

— Щас еще в подвал заглянем!

— Зачем?

— А у нас там кладовки, председатель кооператива в ЖЭКе набил. Я банки храню. Ну, чо родичи делают... Соленья, варенья... В квартиру чего набивать! У меня сахар утром кончился, пару кило взять надо.

— А мои на даче оставляют. Когда надо, привозят...

Глюк распахнул дверь в подвал и спустился по лесенке.

— С правой стороны, Динь, в самом конце... Щас свет включу...

— Да-а, солидно, — весь подвал был разбит на клети с широким проходом посередине. Кто побогаче, устроил себе кирпичные и металлические боксы, победнее — сбил из досок.

— А то! Вот мой! — Аркадий гордо положил руку на стенку из лакированной «вагонки». На дверце красовался портрет Шварценеггера.

— Это чтоб не ошибиться или вместо плаката «злая собака»?

Денис стоял спиной ко входу.

Глюк вдруг дернулся и стал оседать. В то же мгновение сзади по ушам ударила звуковая волна выстрела.

Рыбаков в шоке обернулся — метрах в пяти стояла фигура, сжимающая обеими руками пистолет. Клюгенштейн окончательно опустился на пол, с правой стороны груди расплывалось темное пятно.

Аркадий со свистом втянул воздух.

— Это тебе за то, чтоб людей не трогал! — с расстановкой прошипел стрелявший.

Денис в оцепенении присел рядом с братком и попытался его приподнять. Сзади куртка была сухая, пуля осталась в легком. Глюк что-то прошептал, но внимание Дениса было приковано к пистолету.

— Сберкассу помнишь, урка поганый? — процедил сквозь зубы киллер. Глюк сжал зубы. Рыбаков неожиданно наткнулся ладонью на обломок кирпича.

Говоривший поднял пистолет и деланно медленно, по-ковбойски, сдул предполагаемый дымок со среза ствола.

Денис распрямился как пружина и вложил в бросок всю силу. Почему и как он это сделал, он и сам впоследствии объяснить не мог — первобытный инстинкт самосохранения сработал на все сто процентов, тело действовало без вмешательства сознания. Начни он думать — и конец был бы предопределен.

Полукилограммовый кусок обожженной глины попал точно в предохранительную скобу спускового крючка. Ствол «браунинга», сломав верхние передние зубы, вдвинулся в рот «киллера» и уперся в нёбо. От резкой боли и неожиданности «ковбой» вздрогнул, кулаки его рефлекторно сжались, и указательный палец вдавил гашетку-Затылок разлетелся осколками, пуля чиркнула по потолку и ушла в сторону. Тело секунду постояло и рухнуло навзничь.

Глюк на мгновение даже забыл, что ранен, и приподнялся на локте.

— Вот это да, блин! — прохрипел он. Пустота в голове у Рыбакова рассеялась, мысли заработали четко и быстро.

— Рукой зажми рану! Чтоб пневмоторакса не было!

— Чего? — Аркадий тем не менее прижал ладонь к груди.

— Чтобы легкое не схлопнулось! Сиди, не двигайся!

Денис рванулся к лежавшему телу, поднял одну из гильз и сунул в карман. Кусок кирпича отлетел в сторону и среди хлама на полу подвала был незаметен.

Теперь картина напоминала типичную сцену самоубийства. Рыбаков аккуратно, рукой в перчатке залез в карман пиджака стрелявшего и в изумлении уставился на удостоверение капитана милиции.

— Ничего себе! Мент!

— Чего? — просипел из угла Глюк.

— Мент, говорю... Ну, дела! — Денис затолкал удостоверение обратно и вернулся к Аркадию. Тот уже снял шарф и, сложив его вчетверо, зажимал рану.

— Очень больно?

— Только когда смеюсь — неожиданно ответил Глюк.

— Юморишь, значит, жить будешь... Руку мне на плечо, и поднимайся! Давай, давай! Здесь еще выход есть?

Клюгенштейн кивнул.

— Веди! За меня покрепче держись и помни: если упадешь, мне тебя не дотащить... И не споткнись.

— А этот? — выдохнул Глюк.

— Меньше всего о нем думай! Застрелился мусорок, не выдержал угрызений совести!.. Ну ты и тяжелый, худеть вам всем надо, с поля боя выносить неудобно...

Рыбаков с Глюком свернули в узкий проход и доковыляли до лесенки, упиравшейся в люк. Клюгенштейн еле держался на ногах, Денис был мокрый от напряжения.

Люк вывел их на захламленную запасную лестницу, в дворницкий закуток.

— Мы где? — спросил Денис.

— У технического... входа — в проеме... с соседним — домом, — еле выговорил Глюк. Из-за стекла двери на него падал свет, и было видно, что на губах появляется розовая пена.

«Блин, плохи дела! — лихорадочно думал Рыбаков, усаживая Аркадия спиной к стене. — Братве надо звонить срочно!»

Словно в ответ на поясе Глюка запищал радиотелефон. Денис сорвал трубку вместе с футляром.

— Але!

— Аркаш, это Ортопед!

— Миша? Это Денис! Срочно к нам! Глюка зацепило, пуля в легком! Час, максимум полтора есть! Мы в технический вход пробрались, в его доме! Там такой проход узкий, но машина пройдет... Вон Глюк кивает! Пройдет! Значит, так проедешь...

Ортопед слушал объяснения Дениса, уже несясь по лестнице вниз... Его не заботило то, что он одет был несколько легкомысленно — во «вьетнамках», майке и красных семейных трусах в белый горошек.

В коридоре он прихватил только ключи, бумажник и, отшвырнув ногой взбудораженного бультерьера Гошу, выскочил из квартиры. Ехать до Глюка, к счастью, было минут пятнадцать.

Вылетев из парадного, он не удержался и поехал на спине аккурат к дверям своего «ниссана».

Все бы ничего, да бдительная бабка с первого этажа, услышав донесшийся из подвала сухой треск пистолетных выстрелов, набрала заветный номерок «ноль-два». К дому К